Атмосфера, царившая в машине по пути в Ливингстон, была такой же прохладной, как погода за окном. Напряжение усиливалось бесконечным клацаньем спиц Куини, напоминающим треск сосулек, что вот-вот прошибут голову ничего не подозревающего пешехода. Судя по гневным взглядам, что напарница кидала на Джеззи, ей первой собирались воткнуть спицу в голову. Она лишь надеялась, что Куини поостережется повторить «инцидент». Несколько тайком брошенных на нее взглядов подтвердили, что Куини от злости не заметила, как рукав, на который она выплескивала разочарование, стал слишком длинным. И Джеззи надеялась, что ее коллега заметит ошибку, лишь когда немного успокоится.

Метель стала еще настойчивее, и Джеззи свернула на трассу А71 вдоль Уэст-Калдера, проходящую мимо родной деревни Белскуорри. Она проверила запасной телефон на случай, если ей ответили по поводу сталкера, но тот зловеще помалкивал. Ее это расстроило, но не сильно; мысли были заняты спором с Диком, сценой с места преступления и тем фактом, что Афзал словно подбросил им с Куини кость, будто собакам. Проехав по множеству улиц, что петляли по жилым кварталам Ливингстона, она направила машину к полицейскому участку, притулившемуся возле здания местного суда. Шины раскидывали мокрую грязь, пешеходы, занятые повседневными делами, выглядели замерзшими. Даже яркие рождественские гирлянды в придомовых садиках не поднимали никому настроения.

Стоя на светофоре, Джеззи провернула плечо в надежде облегчить пульсирующее напряжение в спине. Они с Куини переработали уже пять часов после своей смены, а в общем и целом дежурили семнадцать часов к ряду. Из-за прошедших суток, когда Джеззи не спала, ее глаза покраснели, а голова казалась слишком тяжелой для тонкой шеи. Она мечтала вернуться домой и растянуться на огромной постели. И все же после того, что она сегодня видела в доме Кларков, после незваного гостя, что был у нее на пороге, после всего вихря мыслей, она сомневалась, что вообще уснет. Тем более, когда они с Куини закончат наконец с бумажной работой и вернутся по домам, у них не останется времени на сон. Большее, на что она могла рассчитывать, – это вздремнуть, и ее это устраивало. Джеззи давно научилась функционировать несмотря на недосып.

Но ее тревожила не усталость. Сцена с места преступления въелась в память, беспокоила, будто она посмотрела фильм про зомби. И дело было не только в ужасающей жестокости. Она не раз становилась свидетелем подобных событий и, хотя так к ним и не привыкла, научилась отделять работу от свободного времяпрепровождения. Ей пришлось, иначе на такой работе не выжить. Нет, было нечто большее, нечто, что маячило на периферии сознания, – глубоко запрятанный дискомфорт, от которого было не отмахнуться. Ей хотелось разложить неясное по полочкам: неужели их дежурство в Стурраче, ее незваный гость, послание в день рождения и жуткое убийство как-то связаны?

Стартовав со светофора, Джеззи рискнула нарушить тишину:

– Что думаешь о месте преступления, Куини?

Клацанье спиц на пару секунд ускорилось, а потом замедлилось. Она хмыкнула, вдумчиво намотала пряжу на спицы, сделав петлю, и продолжила ваять свой однобокий свитер.

– А мне откуда знать? Я там была от силы пару секунд, а потом чертов салат с креветками запросился наружу.

Джеззи ухмыльнулась столь неприкрытой лжи, но вместо того, чтобы поддержать напарницу, которая явно не могла сдержать содержимое желудка при виде места преступления, она решила раскрыть карты.

– Ты отлично знаешь, Куини, что помимо слабого желудка у тебя есть одно очень необычное свойство, а именно фотографическая память. Тебе достаточно пары секунд, чтобы запомнить общую картину.

Клацанье вдруг прекратилось, и Джеззи поняла, что попала в яблочко. Бросив свитер, спицы и пряжу на колени, Куини резко повернулась и воззрилась на Джеззи.

– Какого хрена? Ты про меня вызнавала?

Джеззи ухмыльнулась.

– Ты копалась в моем деле, Куини. Нарыла кучу дерьма о моей личной жизни, и это не смешно. Так что можешь сколько угодно стенать про то, что я сунула нос в твое прошлое. Когда мне приходится работать по ночам с новым напарником, да еще и у черта на куличках, рядом с местом сбора непонятно каких субъектов, я обязана понимать, могу ли я рассчитывать на коллегу. Прикроет ли он мою спину в кризисной ситуации. К тому же твоя фотографическая память – не такой уж и секрет государственной важности.

– Хм-м, может, мать твою, и нет, но это мой секрет, и я решаю, делиться ли им. Мое дело, моя частная жизнь, а не сплетня, которую рассказывают, рассевшись в кружок у паршивого костра. – Она помедлила, пожала плечами и продолжила сверлить Джеззи взглядом. – И кто этот кусок говна?

– Что?

– Кусок говна, который меня сдал? Мелкая шлюшка Фентон Хэгги? Сморщенная мошонка, вот он кто. У него в башке опилки. – Замолчав, она покачала головой. – Да, Хэгги. У него дерьмо вместо мозгов. Хэгги-зловонючий. Подгузник Хаггис. Вот как я буду его теперь называть за то, что он меня предал, этот мелкий засранец.

Детектив-констебль Хэгги был совсем новым членом команды Г и сразу стал предметом шуток для большинства коллег, поскольку был крайне малого роста. Джеззи всегда считала, что на него можно положиться. И если он чего-то не знает в сфере ИТ, то эти знания вообще бессмысленны. Чтобы защитить парня, она открыла рот, но Куини тут же ее прервала:

– Нет, наверняка это бесполезный склизкий кусок дерьма Макберни. Ублюдок, что сует нож в спину. Гребаный Иуда с челкой. Брут в брюках. Это он, да? Можешь мне сказать. Сплетничает, как старая базарная баба. – Ее взгляд молнией метнулся к Джеззи, рот искривился, подбородок вздернулся, а тело содрогнулось от злости.

– Нет, конечно нет, – рискнула отрицать Джеззи. – Мне никто не говорил. У меня есть глаза, Куини, – и я умею читать. Это было упомянуто в рапорте после «инцидента со спицами». Кажется, тебя не выгнали взашей, а всего лишь понизили только потому, что у тебя «крайне хорошая фотографическая память» и ты смогла опознать убегающего с места изнасилования преступника, которого видела долю секунды. Это спасло твою жирную задницу. Это и то, что ты прихватила с собой спицу, чтобы проткнуть ему башку. Но ты вместо того, чтобы вести наблюдение за кварталом в Крейгшилле и наркодилером, просто… вязала!

– Ты копалась в моей апелляции? Сунула свой нос в стенограмму и рылась в документах?

Радуясь, что она за рулем и ей не придется смотреть Куини в глаза, Джеззи пожала плечами.

– И что ты такое говоришь? Жирная задница? Мой муженек называет мою задницу дерзкой, вкусной… уютно округлой. Никакая она не жирная… На свой бампер посмотри. Тоже мне мисс Сильф во плоти. Думаешь, ты выглядишь как Приянка Чопра[3] со своими густыми ресницами, надутыми губами, длинными волосами и лишним весом в районе бедер? А? В любом случае сколько ты там… Два метра ростом? Гребаная корова, не тебе судить мой зад. Перестанешь жрать шоколад, и твои бедра тут же сдуются.

Джеззи надеялась, что Куини позабыла про главную тему их разговора и про то, что Джеззи копалась в ее личном деле, – не то чтобы она об этом жалела. Полезно было знать, что напарница обладает таким редким качеством. Она просто не ожидала, что так быстро раскроет карты, но ей пришлось сделать это именно сейчас. К тому же за последние несколько часов беспрерывного пуканья и клацанья спицами Куини все больше начинала ей нравиться.

– Твой муженек прав, Куини. У тебя отличная задница – даже, можно сказать, идеальная, как и моя, так? – Она подождала, пока Куини согласно кивнет, и продолжила: – Но я не об этом хочу с тобой поговорить.

Она свернула на Хочсауерланд-брей, которая вела прямиком к полицейскому участку. Проехав через шлагбаум, отделявший городскую парковку от парковки для сотрудников, она поставила машину на выделенное место, выключила мотор и повернулась к Куини.

– Расскажи мне, какие впечатления у тебя остались от места преступления?

– А что, всемогущая высокоранговая Жасмин Соланки – ныне простой констебль – хочет знать мое мнение? Ты хочешь, чтобы я снова это вспомнила? – Она выдохнула с такой силой, что ветровое стекло запотело. – Ты хоть знаешь, каково мне, Джеззи? Это память, а не аттракцион в чертовом Бикрейгс-парке. Понимаешь?

Куини кинула пряжу в сумку и понизила голос настолько, что Джеззи пришлось прислушиваться. Он немного дрожал, и Джеззи отругала себя за то, что вообще завела этот разговор и расстроила несчастную женщину.

– Я живу с этим каждый день. Я не могу просто взять и забыть, и мне приходится много трудиться, чтобы не думать о жутких вещах, что я видела. Я не воспроизвожу воспоминание по требованию – оно всегда со мной. Понимаешь? Это изнуряет. Я живу с ними всеми одновременно, баррикадирую одни воспоминания другими, прячу одно за другое, более приятное, и это чертовски непросто. Из-за них мое лицо морщинистое, как жопа шимпанзе. Это не морщины, а шрамы. Как Крейг еще на меня смотрит? Святой человек. Святой, мать его за ногу.

Она вскинула руку и посмотрела Джеззи в глаза с таким выражением, словно была готова рассечь напарницу пополам. Джеззи потянулась к ней и сжала ее руку.

– Черт, прости, Куини. Я просто не думала, что…

– Нет, я знаю, что ты не думала. Никто из вас, ублюдков, об этом не думает.

– Знаю, Куини. Представляю, как тебе тяжело. Мне следовало быть более чуткой.

Но та, казалось, совершенно замкнулась в себе и своей боли и ничего не слышала.

– А знаешь что? – перебила она Джеззи. Побледнев, Куини посмотрела на нее: ее седые волосы, короткие, как метелка, шевелились от злости, лицо скривилось от досады, а плечи задрались так высоко, что почти касались ушей. – Это полное дерьмо, ДжейЗи. Полное, абсолютное, беспросветное, отвратительно зловонное, мразотно пугающее дерьмо. И… – она воздела палец в воздух, – речь не только о сегодняшнем! О нет, ни хрена подобного. Меня мучает не только сегодняшняя, одна-единственная жестокая сцена. Ни хренашеньки – ни хрена. Я говорю про абсолютно все происшествия, которым я была свидетелем… Автомобильная авария в Белскуорри, на объездной дороге, когда старушка с Альцгеймером потеряла своего мужа, с которым прожила гребаных шестьдесят лет. Она все спрашивала и спрашивала меня, куда задевался ее Рабби. Или обезглавленные дети, которых нашли на озере Линлитгоу, и как их родители, когда им сообщили, повалились на землю, будто пустые тюки. Или расплющенное тело старика в Армадейле, которого убили ради паршивой дозы… Они возвращаются ко мне, вновь и вновь, когда я этого совсем не жду. – Она вздохнула, содрогнулась всем телом, и одинокая слеза покатилась по щеке. – Они живут вместе со мной. – Голова еще сильнее утонула в плечах, покачнулась, и вдруг Куини со всей силой заколотила по ней кулаками. – И Я, МАТЬ ТВОЮ, НЕ МОГУ ПЕРЕСТАТЬ ИХ ВИДЕТЬ.

Дыхание вырывалось мощным потоком, пронзая воздух, и Джеззи подумала, не разорвется ли грудь Куини при следующем вздохе.

– Прости…

– Не смей. Не смей, на хрен, просить прощения. Для меня это пустой звук. Ты такая же, как все; вы все хотите меня использовать, но, стоит мне хоть раз оступиться, как тогда, со спицами, – и заметь, благодаря мне одним подонком на улицах города стало меньше, – вы все очухиваетесь, подскакиваете, суетитесь, меня понижают в должности, перестают уважать, а потом, как только вам опять что-то от меня нужно, я обязана использовать свое проклятие как суперсилу ради вас, любезных. Так это не работает. Для меня это не в бистро пожрать, не чайку со сливками хлебнуть, не покайфовать. Еще раз повторяю: нет, нет и нет.

Джеззи кивнула.

– Нет, ты пра…

– Будешь ты мне доказывать! Конечно, права. Еще как. – Куини хлопнула ладонью по приборной панели, резко отвернулась от напарницы и невидящим взглядом воззрилась на унылую, грязную, мрачную стоянку. Она скрестила руки под грудью и поежилась.

Не зная, стоит ли ей остаться в машине или выйти, чтобы дать Куини немного побыть одной, Джеззи посмотрела в лобовое стекло.

– Итак, что ты хочешь узнать? – Голос Куини был низким и сиплым, словно она проглотила стопку бритвенных лезвий и теперь ее заставляли срыгивать их по одному.

Джеззи повернулась к ней. Старшая коллега безразлично смотрела в окно, лицо ее было непроницаемым, если не считать тени страдания, что еще мелькала в ее глазах. Джеззи разрывалась между необходимостью узнать, разделяет ли напарница ее наблюдения с места преступления, и страхом причинить Куини еще более сильную боль. Джеззи закусила губу.

– Тебе не обязательно…

– Вот уж действительно, я не обязана… Но я это сделаю.

Пару долгих секунд они смотрели друг на друга, и наконец Джеззи кивнула.

– Первое впечатление – это все, что мне нужно. Просто хочу узнать, совпадают ли наши наблюдения.

Куини выдохнула, закрыла глаза и поежилась, веки дрогнули, губы задрожали так, словно она вновь переживала тот самый миг.

– Это не состояние аффекта, хотя ублюдок хочет, чтобы мы поверили в нечто подобное. Нет, все случилось и по итогу выглядело так, как он задумал, начиная с отрезанных голов и множественных увечий, заканчивая экспозицией из кухонных принадлежностей, праздничной сервировки стола и особенно – поздравлений с днем рождения. – Она открыла глаза. – Бедняжка… Я про девочку, теперь каждый день рождения у нее перед глазами будут стоять обезглавленные родители, словно чудовищный праздничный подарок.

Глядя на разбушевавшийся за окном снегопад, сжав губы в тонкую линию, Куини кивнула и вздохнула. Тишина, царящая в машине, затянулась и стала почти неловкой. Но тут Куини развернулась всем телом на сиденье, чтобы посмотреть на Джеззи. Она заговорила, и тон ее был почти усыпляющим.

– Я одного не пойму, девочка моя, с чего бы тебя так сильно тронуло это дело? Если не считать, что ты до одури хочешь снова стать сержантом. Тут что-то еще, я права? Может, я недолго продержалась в той кухне, но мне хватило, чтобы понять: эта сцена вышибла из тебя весь дух.

Джеззи открыла рот, но Куини покачала головой и воздела руки к небу.

– Даже, мать твою, не пытайся отбрехаться от меня очередным враньем. Особенно после того, как ты заставила меня вспомнить весь этот кошмар. Хрен тебе, фиг тебе.. Тебя что-то зацепило, как рыбу на крючок, и ты обязана все мне рассказать. – Она выставила вперед ладони. – Мы же команда, в конце концов. Ты и я. Куини и ДжейЗи. ДжейЗи и Куини. Мы «Джаз Куинз». «Королевы Джаза». Вот кто мы такие.

Даже очередные нелепые сравнения Куини не рассмешили Джеззи; она знала, что ей придется хоть что-то сказать. Она бросила взгляд на Куини. Она едва знала эту женщину и тем более не ожидала, что ей придется говорить с напарницей о чем-то подобном. Снова переживать увиденное – вместе. Джеззи не доверяла людям – даже тем, с кем работала. Ее считали сдержанной и холодной, но, возможно, сейчас пришло время перебороть себя и выложить все начистоту?

– Сегодня мой день рождения…

Склонив голову, Куини скрестила руки на груди и воззрилась на Джеззи.

– И что? Я должна пригласить Джорди Макберни, чтобы он исполнил «С днем рождения тебя»? Или его альтер эго, Мисти Тисл? У нее зашибенный голос, у этой Мисти. Или попросить Хаггиса испечь тебе торт? Слышала, он ходил на курсы пекарей и как-то раз притащил в отдел пирог с хрустящей корочкой. Может, он сделает для тебя шоколадный торт? А? Или, слушай, ты, наверное, хочешь, чтобы мы тебя потискали? Торжественно бросали в воздух в честь праздника?

Джеззи пожала плечами и, не глядя на напарницу, отворила было дверь, чтобы выйти. Слова Куини призвали воспоминания, которые Джеззи старательно подавляла. В последний раз, когда ее «торжественно тискали» в школе, ей исполнилось девять лет. До того, как случилось «то самое событие». Так называемые друзья навалились на нее, тыкали кулаками, выставляя костяшки средних пальцев, чтобы ей было больнее, и, приговаривая «раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять и еще разок на удачу», колотили и больно щипали ее, а потом разбежались, оставив Джеззи с красными от слез глазами и гордо вздернутым подбородком. Они каждый день ее мучали.

Никто не хотел играть с цветной девочкой. Никто не хотел играть с цветной девочкой, от которой воняет грязью и мусором. Никто не хотел играть с цветной девочкой, чья одежда старше нее самой и чья цветная мать – алкашка. Цветной девочкой, у которой нет отца и чьи единоутробные брат и сестра выглядят почти белыми, потому что их папаша – бледный блондин.

Но даже не это воспоминание лишало ее почвы под ногами. Дело было в ожидании – неподписанной открытки, что она получала каждый год в день рождения, а порой и просто так, без повода. В этом году открытку она уже получила. Открытку доставили, пока основные команды следователей были заняты своими делами в других районах города, когда они с Куини просиживали штаны, пася паб в полукилометре от дома, в котором линчевали двоих людей. Как ей объяснить все это Куини?

– Эй, погоди минуту, цыпа. – Куини перегнулась через консоль и ухватила Джеззи за локоть, не дав ей высунуть длинные ноги из машины. Куини держала ее крепко. Она нахмурилась еще сильнее, морщина на лбу стала глубокой, как кратер, но через пару секунд, в течение которых Джеззи безуспешно пыталась стряхнуть цепкие пальцы старшей напарницы, лоб разгладился и в глазах женщины блеснул огонек. Она хмыкнула – странный звук, отдаленно напоминающий смешок, – словно выражала сомнение. – Ты не говоришь мне, о чем думаешь. – Она махнула рукой в ту сторону, где за много километров от них находился дом Кларков в Фолдхаусе. – А думаешь ты о том, что все это предназначалось тебе. Ты веришь, что ради тебя какой-то больной ублюдок взял мачете и посносил головы родителям, выставив на стол так, чтобы их шестнадцатилетняя дочурка увидела их ровно в свой праздник. Думаешь, кто-то решил напугать тебя до усрачки. Так? – Уголки губ Куини приподнялись в ухмылке, и свободной рукой она провела по волосам. – Хорошо, что ты не утянула печеньку с праздничного стола. Да ты бредишь! Галлюцинируешь, черт тебя дери. Ты в плену иллюзий, вот ты где.

Каждое из трех сравнений Куини больно било по Джеззи, пронзало ее, как металлический штифт от разорвавшегося фугаса. Она отдернула руку, перекинула ноги через порожек и выбралась из машины, проклиная себя за то, что дала слабину. Она отчаянно хотела дистанцироваться от напарницы, насколько это было возможно. Единственным оправданием ее глупости, по которой она заговорила с Куини, была усталость. Ночная смена на холоде после нескольких дней бессонницы, а потом и шок от увиденного на месте преступления сделали ее уязвимой. Уязвимой и глупой. Достаточно глупой, чтобы признаться Куини, чтобы поделиться своим грузом с чужим человеком, тем более с коллегой. Если правда выплывет на поверхность, Джеззи придется собрать вещи и подать заявление по собственному желанию. Иначе ее в покое не оставят.

Куини выбралась из машины и поравнялась с Джеззи. Она говорила тихо, почти шепотом, и мягче, словно взрослый с плачущим ребенком. Ее обычная резкость куда-то испарилась.

– Ведь есть еще что-то, о чем ты умалчиваешь. Я права, цыпа?

Джеззи остановилась, холодный воздух обострял восприятие; сделав глубокий вдох, она посмотрела Куини в глаза и покачала головой. А затем закрыла глаза.

– Просто забей, Куини. Я устала. Ночная смена меня допекла. Я сглупила.

Куини вперила взгляд в Джеззи, и та ощутила, как предательское тепло заливает щеки. Эта женщина вцепилась в нее, как ротвейлер. Куини сделала шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Джеззи. Она была ниже ростом, но столь решительна, что Джеззи хотелось отступить на шаг. Но она не стала. Не показывай слабость. Это она поняла с детства.

Уставившись на нее, Куини продолжила:

– Думаешь, я какой-то чертов горец? И у меня меч спрятан за спиной? Вы, молодые, все одинаковые. Видите меня – возрастного офицера, которого понизили до констебля и который за всю карьеру так и не поднялся выше сержанта, – и думаете: «Ей уже не судьба». Ваша снисходительность меня бесит, ДжейЗи! – Она потерла висок; пальцы у нее были короткие, ногти – обкусанные, а заусенцы торчали во все стороны. Это раздражало Джеззи. – Но вот что я тебе скажу: все, что я когда-либо видела или слышала на службе, хранится здесь, – она потерла висок, – и поэтому я всегда буду знать больше, чем ты. – Она ткнула пальцем Джеззи в грудь. – Ты поняла меня?

Черт! Джеззи многое бы отдала, чтобы вернуться в прошлое и проехать путь от места преступления до участка молча. Она позволила себе ослабить бдительность и этим оттолкнула единственного человека, который проявил к ней толику уважения с тех пор, как ее понизили и засунули в команду Г. Она когда-нибудь научится быть милой? Снова и снова она сталкивалась с необходимостью измениться и снова и снова отмахивалась от нее. Из-за прошлого ей было трудно доверять людям. Разве могло быть иначе? Родная мать издевалась над ней, отцу не было до нее дела, бабушки и дедушки ее ненавидели, ее засунули в приют, разлучили с братом и сестрой и только много позже позволили жить с любимыми тетей Лилли и дядей Джитеном, которых она стала называть мамой и папой. И теперь желание вывалить все это на Куини было почти неодолимым.

Словно почувствовав, в каком состоянии ее напарница, Куини убрала палец с ее груди и сделала шаг назад. Ее грудь все еще вздымалась, но выражение лица смягчилось, а на лбу появилась небольшая морщинка.

– Я тебе не враг, ДжейЗи Соланки. Если что, я твой друг – единственный союзник – и подозреваю, что не только усталость довела тебя до такого состояния. Если так, советую тебе все рассказать доброй тетушке Куини, цыпа моя. Мы с тобой вдвоем против всего мира. Против Муд́ика. Мы с тобой бросаем вызов буре, и не смей это отрицать. Мы – «Королевы Джаза».

Минуту Джеззи колебалась, но здравомыслие взяло верх. Нет, она не решилась бы втягивать эту смелую женщину в свои неприятности. Куини протянула ей оливковую ветвь мира, и у Джеззи к горлу подступил комок. Но вместо того, чтобы заговорить, она лишь покачала головой и печально улыбнулась.

Куини была явно разочарована, но быстро оправилась и, пожав плечами, пошла нога в ногу с напарницей. Они вошли в участок.

– Ладно, как знаешь. Без обид. Но учти, твои тайны как огромный слон в гостиной, и не думай, что я его не замечу. А теперь я хочу узнать про Вакаса Афзала, – выдала Куини, возвращаясь к начатому еще возле дома Кларков разговору. – Ты с ним трахаешься?

Резко затормозив, Джеззи воззрилась на Куини, но та ухмыльнулась, и Джеззи смягчилась. Старшая напарница вытянула руки и пожала плечами.

– Я как друг спрашиваю. Ставлю два вонючих пука на веганской вечеринке, что вы трахаетесь. – И она зашагала вперед; седые волосы затопорщились в лучах утреннего солнца.

Улыбаясь, Джеззи пошла за ней.