Шум воды оставался кристально чистым, но сама река, которая текла в тридцати метрах под нами, была мутной и серой. Ветер, казалось, приносил с ее поверхности трупный запах.

На этом богом забытом берегу в полном отчаянии лежали тринадцать раненых молодых людей. Пострадали не только люди – пышная зеленая долина тоже выглядела изуродованной: тут и там на горных склонах зияли рваные раны, будто с них заживо содрали кожу. Только августовское солнце светило по-прежнему. Одним словом, кошмар.

Угроза крупного извержения миновала, но вместе с ней растаяла и наша надежда. Сцена обрушения подвесного моста отпечаталась в моей памяти в невероятно ярких подробностях. Достаточно ярких для того, чтобы я мог снова и снова проигрывать ее в голове. Теперь я слишком хорошо знал, что чувствовал Кандата, когда лопнула паутинка[77].

На этом злоключения не закончились. На нас обрушился шквал вулканического гравия размером со стеклянные шарики для детской игры. Он никого не щадил, оставляя синяки по всему телу и заставляя нас кататься по земле. И вот теперь мы лежали в тени деревьев, словно пациенты в полевом госпитале.

Сильнее всех пострадал Такэси. Когда он заслонил собой Руми, его живот придавило деревом, таким тяжелым, что, даже собравшись вместе, все парни нашего отряда долго не могли его сдвинуть. Около получаса мы, подбадривая Такэси, который стонал от боли, рыли в земле яму и подтаскивали другие, более мелкие поваленные деревья, чтобы использовать их как рычаг, прежде чем смогли наконец вызволить нашего товарища. Когда ствол убрали, Такэси вырвало недавним обедом. Шевелиться он не мог. Рвота прекратилась, но через некоторое время он начал кашлять кровью.

– Внутренности задеты, – пробормотал Эгами, утирая со лба капельки пота. Самое страшное, если сломанное ребро зацепило какой-нибудь внутренний орган. Оставалось только уповать на то, что этого не произошло.

Нога Руми снова начала кровоточить. Ода при падении ударился головой о камень, раскроив лоб. Эгами стоял, скрестив руки на груди. Судя по всему, у него были порезы во рту – из уголка губ стекала красная струйка крови. Я был без сил и не мог подняться из-за сильной боли, сковавшей половину моего тела.

– Профессор, – спросил Мотидзуки, прислонившись к корням дерева, – где радио? Давайте послушаем.

Масаки, чьи очки сорвало ветром, щурясь и моргая, ответил с тоской в голосе:

– Оно упало в реку. Я запаниковал и упустил его. Простите меня.

Тацуко в слезах стала извиняться за то, что потеряла бутылку с водой. Ее пытались утешить, но она все продолжала извиняться. Такахико похлопывал ее по плечу, терпеливо успокаивая.

– Итак, что будем делать? – Эгами, скрестив на груди руки, смотрел на противоположный берег. До него было метров пятьдесят.

Дьявол, шепни мне о помощи. Я желаю крыльев в обмен на свою душу.

День тянулся еще дольше, чем вчера и позавчера. Внезапно в голове всплыло выражение «вечный полдень». Откуда это? Что-то из поп-арта? Или из прогрессивного рока? На какое-то время я погрузился в раскопки памяти. Время шло медленно, солнце ползло со скоростью улитки. Мне начало казаться, что во фразе «сидеть и ждать смерти» есть своя прелесть.

Только ветер был ласковым и приятным. Повсюду посапывали сморенные усталостью люди. «Сон и его брат»[78]. Так назывался детективный роман Питера Дикинсона. Неужели, раз заснув, они уже не проснутся? У меня защемило в груди при виде Риё, которая спала так крепко, что даже веки не дрожали. Во сне лицо ее было умиротворенным, только немного грязным. Я впервые видел ее спящей.

На фоне остальных, дремавших или неподвижно лежавших с закрытыми глазами, «пробудившимися» были только мы с Эгами. «Пробудившиеся». Интересно, что говорил по этому поводу гуру Гурджиев?

Эгами сидел сгорбившись, скрестив по-турецки ноги, и смотрел на меня, слегка опустив взгляд. Я повернулся таким образом, чтобы Эгами оказался в центре композиции. Меня охватило странное чувство нереальности происходящего. Все, что я видел, казалось мне нарисованным на холсте.

– Эгами, пусть наше знакомство было совсем недолгим, но оно принесло мне настоящую радость. Ради одной только встречи с тобой стоило поступать в этот университет.

– Рановато для такого разговора, – мягко ответил он. – Но я скучаю по горам и рекам Киото, Элис.

– Знаешь, я отыскал «Гамлет, отомсти!» Иннеса[79] в букинистическом магазине на Хорикава. Но у меня не оказалось при себе денег, и я ее не купил. Если вернусь в Киото живым, сразу возьму пятисотиеновую монету и бегом за этой книгой.

– И ты не нашел каких-то пятисот иен? Нищеброд.

– Я хочу эту книгу. Но еще больше мне хотелось бы прочитать «Убийство в замке Красной смерти».

Эгами улыбнулся, как распустившийся цветок. Интересно, почему?

– Додумай содержание сам, Элис. Суть детектива в фантазии. Ностальгия по тайне – вот его источник.

– Что это значит? Сейчас ты напоминаешь мне Моти. Эгами, давай поговорим еще о детективах.

– В своей книге Тацухико Сибусава[80] так описывал подобных нам людей: «Их не волнует развитие личности, они настоящие homo ludens»[81].

– Отлично сказано.

Наша беседа была мне вместо успокоительного. Мне казалось, что разговоры о любимых вещах помогут усыпить тревогу и страх. Мы болтали безо всякой цели, сидя, словно пара солнечных часов: солнце двигалось на запад, а тени удлинялись к востоку.

Следующим небольшим инцидентом, который на нас обрушился, был внезапный ливень. Мы жались друг к другу, испуганные раскатами грома и молнией, но это был благодатный дождь. Мы собрали все, что могло служить нам емкостью для питьевой воды. Дождь так же внезапно прекратился, небо на западе покраснело, солнце село. Взошла луна.