Наступил четвертый закат. А за ним четвертая ночь.

Увидев, что ужин в точности повторяет обед по разнообразию блюд и сытности, Такахико взъелся на Мику:

– Это что такое! Это же ужин, в конце концов. Неужели нельзя приготовить что-то посытнее и вкусное?

Мика насмешливо отозвалась:

– Надеюсь, ты помнишь, в какой мы ситуации. Если тебе не по вкусу эта еда, давай составим для тебя особое меню. Постное. Давай сюда свою порцию, я ей быстро найду применение.

– Я тебя понял.

– Не нравится – не ешь.

– Да что ты пристала! Я же сказал, понял. Все, извини.

Цутому, сидевший рядом со мной, пожал плечами: привычная картина.

За ужином мы непроизвольно разделились на три компании: отдельно сидели шестеро ребят из туристического клуба, трое во главе с Сёдзо и КИД плюс Риё и Руми.

– Убийца – псих? – внезапно спросила Риё у Эгами, допивая после ужина кофе, по вкусу скорее напоминавший песок.

– Склонность к убийству может быть симптомом психического заболевания. Есть люди, которым доставляет удовольствие причинять боль другим и наблюдать, как те истекают кровью. Есть даже такая болезнь – гематофилия.

Риё нахмурилась:

– Получается, что такой человек проник в наш лагерь?

– Не хочу в это верить. Хотя, конечно, я не психиатр.

– Послушайте, – спросила Руми, – а что означает предсмертное послание? Если это не Y от имени Юко, тогда что?

Мотидзуки прочитал целую лекцию. Привел три категории случаев, когда сыщикам не удается расшифровать послание, оставленное жертвой. Он апеллировал к статье Митио Цудзуки[55]. Первая категория – когда жертва умирает, не успев дописать послание, и оно остается незавершенным. Вторая – жертва и сыщик обладают разным уровнем знаний, и тогда «отправитель» думает, что оставил ясное послание, а «получатель» не в силах его расшифровать. Наконец, третья – жертва оставляет послание в тот момент, когда убийца все еще находится на месте преступления, а значит, сообщение должно быть составлено таким образом, чтобы преступник не понял намерений жертвы, а сыщик смог его расшифровать. Именно третью категорию обожают использовать в своих произведениях авторы детективов.

– Думаю, в нашем случае можно исключить третий вариант. Не исключено, что убийца все еще находился рядом, но было так темно, что он просто не мог видеть, как жертва что-то пишет.

– Правильно рассуждаешь, Элис, – сказал Ода. – Итак, у нас либо первый, либо второй вариант.

– Кстати, в «Тайне сиамских близнецов» тоже было предсмертное послание. Кажется, жертва держала в руках порванную игральную карту, – пробормотал Мотидзуки.

– Выкинь ты уже это послание из головы. Даже если найдется хорошее объяснение, оно не опровергает версию о том, что Y – это инициал от имени Юко, – решил я покрасоваться перед Риё.

Ода тихо сказал:

– Самое ужасное в этом деле, что мы не знаем мотива. Но что получается? Семеро из туристического клуба и трое во главе с Сёдзо учатся в одном университете, так? Что, если кто-то из троих – Сёдзо, Нацуо или Такэси – притворился, будто не знает Фумио, хотя на самом деле был с ним знаком? Или, допустим, он знал Фумио, а тот его – нет.

– Ага. Причем знал настолько хорошо, что захотел убить. Признавайся, Нобунага, это всего лишь твои фантазии или кто-то сказал или сделал нечто такое, что наводит тебя на эту мысль?

Ода развел руками:

– Не-а.

– Думай, прежде чем говоришь, – парировал Мотидзуки и внезапно сменил тему: – Послушай, Луна, а правду говорят, что в полнолуние происходит больше убийств?

Настал черед лекции Руми.

– Этот факт подробно описан в книге американского врача Арнольда Либера. В поисках научных доказательств суеверия о том, что Луна сводит людей с ума, он использовал статистику фаз Луны и количества убийств и на графике показал довольно явную корреляцию. Полицейские также знают по опыту, что в полнолуние происходит больше убийств и дорожно-транспортных происшествий. Считается, что у пожарных в такие ночи тоже больше вызовов в связи с ростом числа поджогов. По словам доктора Либера, Луна усиливает агрессию. Убийства, дорожно-транспортные происшествия, поджоги и другие акты насилия, включая также самоубийства и причинение себе вреда, нарастают и убывают в соответствии с лунными циклами. Хотя эти два явления, убийство и самоубийство, отличаются объектом, источник у них один – разрушительный импульс. Особенно часто такое происходит в те ночи, когда Солнце, Земля и Луна располагаются на одной линии (т. е. в моменты лунного затмения), а полная луна находится в перигее[56]. В этом случае инциденты не только происходят вдвое чаще, но носят необычный характер. Например, известна такая история: мужчина при виде грабителя, наставившего на него пистолет, накинулся на того с голыми руками, был ранен, но продолжил преследовать преступника, пока тот не убил его. Или женщина, оказавшись, как и в предыдущем случае, под дулом пистолета, вместо того чтобы вести себя тихо, с криком побежала, и в результате ее тоже убили. Это ли не проявление деструктивной части натуры?

– Верно, – согласился Эгами.

– Либер объясняет это с помощью учения о биологических приливах, – привела Руми свою привычную спорную теорию о том, что гравитация Луны воздействует не только на Мировой океан, но и на воду в человеческом организме.

Несмотря на то что Мотидзуки и Ода слушали ее с большим интересом, сама Руми выглядела равнодушной. Похоже, ее куда больше увлекала теория ангелов, о которой она с такой страстью рассказывала вчера, чем учение о биологических приливах, сводящее все к чистой физиологии.

– И кто же тот человек, который вчера сошел с ума? – усмехнулся Мотидзуки. – Не ты ли, Луна, больше всех подвержена влиянию Луны? Так и скажешь на суде: «Все случилось из-за синей луны»[57]. В духе Мерсо. – Мотидзуки считал «Постороннего» Камю нетрадиционным детективным романом и весьма высоко о нем отзывался.

– Я не убиваю. А лишь иду на компромисс с кундабуфером, восхваляя луну. – Руми тут же прикусила язык. Слово «кундабуфер» вырвалось у нее случайно, по следам вчерашней беседы.

– Гурджиев, значит… – пробормотал Эгами, и Руми снова оживилась. Словно ее заклинание попало в цель и вернулось к ней репликой Эгами. Лучше бы они говорили на человеческом.

– В любом случае, Риё и Луна, будьте осторожны. Псих он или нет, но убийца, вне всяких сомнений, находится совсем рядом. – Мотидзуки, казалось, совершенно не заметил ни оговорки Руми, ни ответной реплики Эгами. Как не заметили этого Ода и Риё.

Луна снова осветила наш бренный мир.

– Ты знаешь, что такое кундабуфер? – нерешительно спросил я Эгами, когда мы оказались возле палатки.

Он коротко ответил:

– Это сочетание двух слов – «кундалини» и «буфер». – Эгами был хоть и разгильдяем (без обид), но все же студентом философского факультета.

– От того, что ты разложил одно неизвестное слово на два, стало только хуже.

– Неужели заинтересовался йогой и тантрой? Неожиданно! Луна рассказала?

Я кивнул и попросил его разъяснить мне эти два новых термина.

– Кундалини – это понятие из физиологии йоги.

В теле есть хранилище субстрата восприятия, оно называется муладхара, или корневая чакра. Там дремлет, свернувшись кольцами, словно змея, сила под названием кундалини.

– А что значит «хранилище субстрата восприятия»?

На юрфаке такое не проходят. Да и на философском вряд ли.

– Ну смотри. Ты видишь Риё. У тебя есть восприятие: «Я видел Риё». А теперь представь, что тебе снится сон, в котором ты видишь Риё. Откуда берется во сне это восприятие «я видел Риё»? Ты ведь в этот момент спишь и на самом деле не видишь ее.

– Из памяти. Сон возникает из накопленных за день воспоминаний о Риё.

– А вот йоги считают, что в нашем теле хранятся следы опыта и впечатлений.

– Понятно… То есть орган, который отвечает за хранение, называется муладхара и в ней находится кундалини. А что такое буфер?

– Это обычный англицизм. То же самое, что предохранитель. Если сложить эти два слова, получится что-то вроде устройства, контролирующего восприятие.

– А что такое Гурджиев?

Эгами еле заметно улыбнулся:

– Не «что», а «кто». Это фамилия человека. Русский мистик или, может быть, маг этого века. Георгий Иванович Гурджиев. Кажется, это он придумал слово «кундабуфер».

– Вроде бы припоминаю что-то такое.

Эгами снова засмеялся:

– Он интересная личность. Говорят, он был русским шпионом в Тибете. После Первой мировой основал секту в Париже одновременно с движением сюрреалистов. Водил дружбу с Хаусхофером[58], геополитиком времен Второй мировой, сторонником нацистской идеологии Третьего рейха. Ты наверняка знаешь, что нацистская идеология была духовной системой, которая объединяла магию и науку. Обратная свастика на партийной эмблеме восходит к свастике тибетского буддизма. Кстати, это Гурджиев предложил Хаусхоферу использовать этот символ.

Похоже, Гурджиев был редкостным аутсайдером.

– Человеческое сознание имеет три состояния: сон, бодрствование и самосознание. Современный человек находится во власти обстоятельств и не имеет свободы. Бодрствует, но ничего не понимает. Если ты, Элис, говоришь, что сейчас ты бодрствуешь, это субъективное, а не объективное самосознание. Чтобы обрести самосознание, нужно сначала осознать тот факт, что все мы марионетки. Гурджиев считал, что сопровождение человека на пути к самосознанию и есть тот четвертый путь, который являет собой более высокую форму по сравнению с тремя другими – отшельничеством, монашеством и йогой.

– А ты, Эгами, пробовал заниматься йогой?

Эгами расхохотался так заливисто, что мне стало не по себе. Подобно тому как в скрытых чертогах тела есть эрогенные зоны, они есть и в скрытых чертогах разума. Видимо, я только что коснулся одной из таких эрогенных зон разума Эгами.

– Нет, нет. Я даже дзадзэн[59] ни разу не практиковал. Идеи Гурджиева – это попытка расширить человеческий потенциал. Не в тривиальном его понимании (стать более компетентным или рациональным), а по-настоящему развиться как живое существо, до более высокого уровня. Надо сказать, Гурджиев не довольствовался одними лишь умозрительными фантазиями. Он делил искусство на субъективное и объективное и утверждал, что субъективное (или поверхностное) искусство лишь будоражит и опьяняет людей, а потому не заслуживает называться искусством. К объективному он относил искусство, обладающее физической силой: картина, ослепляющая зрителя, который глядит на нее; музыка, способная замораживать воду во время исполнения; поэзия, которая во время декламации может разрушить стены.

– А как насчет твоего романа, Эгами? «Убийство в замке Красной смерти». Это объективное искусство?

Эгами едва сдержал новый приступ смеха:

– Я бы ни за что не смог написать нечто подобное. Но было бы здорово, если бы мне это удалось. Детектив, после прочтения которого читатели один за другим заболевают красной смертью и умирают от смертельной лихорадки. Неплохо!

Может, всему виной был шестнадцатый лунный день, но Эгами вел себя не как обычно.

Я приложил к груди ладони, пытаясь обнаружить внутренние потоки.

Эгами порывался объяснить мне и другие загадочные концепции, такие как «семь центров» или «закон октав», но я решил воздержаться.

– Было очень познавательно, – поднялся я, решив напоследок спросить о том, что не давало мне покоя: – Откуда Гурджиев знал эту тайну, если сам находился во власти иллюзий кундабуфера?

– Полагаю, Создатель спокойно относится к таким вещам. Ведь даже зная эту тайну, человек ничего не может с нею поделать. Чтобы побороть кундабуфер, нужно всего лишь использовать все свои иллюзии, пока устройство не разрушится. Вряд ли человек победит, но сам процесс битвы будет сродни субъективному искусству. Хотя, говорят, у современных людей кундабуфера нет.

Это место, где даже Эгами заговорил на языке странной философии, все больше походило на потусторонний мир. Будут ли люди и дальше жить и умирать в гипнотическом состоянии, вызванном кундабуфером, вживленным в их тело в районе окончания спинного мозга?

Я хорошо усвоил одно: в этом месте тайно сплелись воедино две фантазии – любовь и намерение убить.