Стас

Дверь захлопывается с оглушительным грохотом, оставляя после себя вибрирующую тишину.

Ульяна сидит напротив меня, с бледным лицом и широко раскрытыми глазами. Тимоша,

вцепившись в мою руку, смотрит на меня с испуганным непониманием. Он ещё слишком

мал, чтобы понимать все эти взрослые разборки, но чувствует напряжение, да и крики

отца явно снова его напугали. Малыш жмётся ко мне, словно ища защиты, и я невольно

обнимаю его, прижимая к себе.

— Папа… Почему папа опять кличит? — спрашивает мальчик тихим, дрожащим голосом, и в

моей груди что-то больно сжимается.

Черт. Ненавижу, когда он плачет.

Поднимаю малыша на руки, прижимаю к себе. Чувствую, как дрожит его маленькое тельце.

— Всё хорошо, Тимоша, — четко выдаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал

успокаивающе. — Папа просто… Устал. Такое иногда случается.

Вру, конечно. Виктор не просто устал. Он взбешен. Взбешен моим присутствием, моим

влиянием на Ульяну, моим… Существованием. И это, мать вашу, чертовски приятно.

Чувствую внутри ликование, сладкое, опьяняющее чувство победы. Я смог. Смог вывести

его из себя. Смог заставить его ревновать. Смог напомнить ему о том, что я… Всегда

рядом. И в любой момент могу отнять все то, что принадлежит ему.

Наслаждаюсь злостью братца, его ревностью, его бессилием. — Пойдем играть? — пытаюсь

отвлечь испуганного ребенка.

Его лицо мгновенно светлеет. Глаза загораются в предвкушении. Он забывает про крики

отца, про напряжение, про страх. Дети… Они такие. Быстро забывают плохое. И это

замечательно.

— Да! — восклицает мальчик, и я улыбаюсь.

Беру его за руку, веду в сторону гостиной, где находится его детский уголок.

Разбрасываю по полу яркие кубики, машинки, мягкие игрушки. Тимоша тут же бросается к

ним, начинает возиться, что-то бормоча себе под нос.

Затем мы начинаем строить с ним ту самую, обещанную мною, башню.

Ульяна молчит. Не произнесла ни слова с тех пор, как Виктор ушел. Видимо, до сих пор

в шоке от выходки мужа. Она реагирует так, словно это их первая в жизни ссора.

Словно она не знает, что Виктор способен на такие вспышки гнева. Неужели за три года

не успела изучить его характер? Уж я-то знаю, на что братец способен.

Уля встает и начинает убирать со стола. Замечаю, что её руки мелко дрожат. Она

старается держаться спокойно, но у неё плохо получается.

А я… Я переключаю всё своё внимание на племянника. Строим вместе с ним башню из

кубиков, гоняем машинки по полу, изображаем рычание моторов. Тимоша веселится,

смеётся, и я… Я тоже улыбаюсь. Искренне. От души. Никогда бы не подумал, что мне

будет так нравиться играть с маленьким ребенком. Оказывается, я люблю детей.

Открытие. Впредь буду знать.

Но… Все равно чувствую взгляд бывшей на своей спине. Жгучий, пронзительный. И мои

ощущения меня не обманывают.

Оборачиваюсь. Наши взгляды встречаются. На долю секунды. Потом она прячет глаза. Но я

успел увидеть в них боль. Глубокую, невыносимую боль. Боль от того, что мы не

вместе. От того, что я не отец Тимоши.

Краем глаза замечаю, что Ульяна присела на диван. Наблюдает за нами. Молча.

Задумчиво.

В этот момент…

Бля, я бы очень хотел быть на месте Виктора. Быть мужем Ульяны. Отцом Тимоши. Быть…

Настоящей семьей.

Но это невозможно. Я знаю это. И она. Она тоже знает.

— Сынок, пора спать, — тихо говорит Ульяна спустя какое-то время. Едва слышно, почти

бесшумно подходит к нам ближе. Эх. Так быстро время пролетело. — Уже поздно.

Она берет сына на руки, целует его в лоб. Малыш зевает, трет глазки. Усталость берет

своё.

— Спокойной носи, дядя Стас, — шепчет он, обнимая мать за шею.

— Спокойной ночи, малыш, — грустно улыбаюсь я в ответ, взмахнув ему рукой на

прощание.

Ульяна уносит его в спальню. А я…

Остаюсь один. В тишине. С тяжелым, ноющим чувством в груди. Делать больше нечего.

Бреду в свою комнату, плюхаясь спиной на

кровать. Проваливаюсь в беспокойный сон, где мне в тысячный раз снится Ульяна.

На следующее утро раздается стук в дверь.

Находясь ещё в полусне, не понимаю, кому я мог понадобиться в такую рань.

И…

Входит Виктор.

Лицо у него хмурое, взгляд — тяжелый.

— Вот, — сухо бурчит он, протягивая мне толстый, довольно-таки увесистый конверт. –

Здесь деньги за твою долю по рыночной стоимости.

Удивленно смотрю на него. Не ожидал такого поворота. Может, я все еще сплю?

Или с чего это вдруг братец решил опомниться и выкупить мою долю по объективной цене?

— Забирай их, — продолжает Виктор, и в его голосе сверкает сталь. Холодная, жесткая,

непреклонная. — И… Проваливай из нашей жизни. Раз и навсегда.

Он бросает конверт на стол. Тяжелый.

Открываю его. Внутри — пачки денег. Много. Намного больше, чем я рассчитывал и

сколько было озвучено братцем ещё вчера.

Удивление смешивается с удовлетворением. Он боится. Смертельно боится, что я вновь

завладею всем тем, что у него есть. Его бизнесом, его женой, его… сыном. Боится, что

я разрушу его идеальную, налаженную жизнь.

И он прав, в принципе. Если захочу, я могу вернуть всё, что мне принадлежит. Рано или

поздно.

— Хорошо, — ровно отвечаю я, беря конверт. Скрываю торжество, которое бурлит

внутри. — Я уеду.

Но… не навсегда. Этого братец ещё не знает. Выхожу из дома.

Свободен.

Наконец-то свободен от этой душной, напряженной атмосферы. Сажусь в такси,

откидываюсь на спинку сиденья, закрываю глаза. Считаю деньги. Да, здесь хватит на

то, чтобы начать новую жизнь.

С чистого листа. Без оглядки на прошлое. И я уже знаю, где я её начну.

Вчера вечером перед сном листал ленту объявлений. И кое-что увидел. Оказывается, по

соседству с домом Виктора сдается коттедж в аренду. Большой, комфортабельный, с

видом… На их дом.

Идеально. Просто чертовски идеально. Он будет видеть меня каждый день.

И… Ульяна.

Я смогу приходить к ним в гости под предлогом навестить племянника.

И Витя будет знать, чувствовать, что я рядом. Это будет его мучить. Медленно, но

верно разрушать его спокойствие. Его жизнь.

Улыбаюсь. Впервые за долгое время улыбаюсь искренне. С предвкушением.

Игра только начинается, братец.