Контакт я разорвал, и ток больше не проходил через моё тело, но в ушах стоял низкий, назойливый звон — пятьдесят герц, прописавшиеся прямо в мозжечке. Тело казалось набитым мокрым песком вместо мышц. Где-то на периферии сознания вспыхивали и гасли остаточные электрические дуги — фантомы пережитого удара. Во рту стоял отчётливый, противный вкус жжёной меди — верный признак того, что меня не просто «укусило», а прошило по-настоящему, с хорошими амперами. Я поморщился: в носу появился знакомый запах палёной кожи — мерзкий, сладковатый.

И ещё пахло пылью.

Больно.

Первое осмысленное ощущение пробилось сквозь пелену гула. Болела рука — от кончиков пальцев до самого плеча, словно внутри кости протянули раскалённую нить. Под рёбрами моя главная мышца молотила неровно, с перебоями: тук-тук… пауза… судорожный рывок… тук. Так себе ощущение. Пугающее.

— Костя! Костя, Господи, ты живой там⁈ Костя!

Звуки доходили странно, как будто через длинную трубу. В голосе было столько паники, что мне стало совестно, несмотря на туман в голове. Тамара. Я заставил себя разлепить веки. Сначала мир был мутным пятном, заляпанным серыми кляксами, но потом фокус начал наводиться.

Я лежу на чердаке. Меня долбануло током. Я жив, и это главное.

Тамара внизу. Сейчас она поднимется и увидит меня в таком плачевном виде.

— Живой… — ответил я пересохшим ртом. Уверенности в этом ответе было меньше, чем мне бы хотелось. — Ерунда. Не поднимайся сюда, я сейчас спущусь.

— Я тебе сейчас «спущусь», Самарский! Подожди меня!

Тамара взлетела на чердак, наклонилась ко мне и прижала правую ладонь к своей груди, глаза блестят. Испугалась. Ну конечно, здесь любой бы испугался — электрик полез проверять неисправность на чердак, там что-то сверкнуло, и этот героический профессионал позорно бумкнулся на пол. Хорошо, в проём чердака не вывалился, вниз. Получилось бы совсем уж смехотворно.

— Ну-ка давай осторожненько, Костя. Потихоньку вниз. Не спеши, сначала одна нога, потом другая. Вот так, молодец! Дай-ка руку сюда!

Медленно, нащупывая каждую ступеньку лестницы дрожащими ногами, я спустился с помощью Тамары.

Она помогла мне доковылять до стола и опуститься на стул. Потом я попытался незаметно от Тамары сжать левую руку в кулак. Получилось хреновенько: пальцы свела лёгкая судорога, а по спине покатилась капелька пота.

На ребре пострадавшей ладони действительно красовалась аккуратная «метка» — входное отверстие от контакта с металлической скобой. Неглубоко, но чувствительно. Электроожог, я на такие насмотрелся. Издержки профессии. Хотя у настоящих спецов подобных проколов не бывает. Почти.

Я облажался. Перед ней и перед собой. Стыдоба-то какая, господи! Изучил, как говорится, ПТБ на собственной шкуре. Герой-электрик.

Половина лица онемела, и моя улыбка вышла кривоватой.

Тамара всхлипнула и, не сдерживаясь, провела ладонью по моей щеке. Её пальцы на моей щеке мелко задрожали, и она ещё раз шмыгнула носом. Эффектное свидание, ничего не скажешь. Романтика высокого напряжения.

— Дурак! Ну какой же ты дурак, Самарский! — выдохнула она. — Я думала… я думала, тебя убило там!

— Да прямо убило! Ну ерунда же, бывало и похуже, но видишь — живой! Всё хорошо, Тамара, успокойся.

Она молча закусила нижнюю губу. Похоже, я её не убедил.

Староват я для таких аттракционов.

— Ладно, — преувеличенно бодрым голосом сказал я, — налью ещё чайку!

— Тихо, тихо, не вскакивай, — Тамара упёрлась ладонями мне в плечи, удерживая на месте. — Сиди. А то и ляг, полежи. Сейчас соображу… Я скорую вызову. Побегу к соседям, у них телефон есть, или… Господи, что делать-то?

Нет. Никаких врачей. Не хватало нам возможного попадания в сводки и сплетней.

— Не надо скорую, — твёрдо сказал я, перехватывая её руку своей здоровой правой. Хватка получилась слабой, но достаточной, чтобы женщина замерла. — Тома, не надо. Обойдёмся. Просто током дёрнуло. Бывает. Профессиональный риск.

— Костя, ты с ума сошёл? — она смотрела на меня как на умалишённого. — Тебя же трясло! У тебя что, рука обожжена! А если сердце⁈

Вот же внимательная!

Я посмотрел на свою левую ладонь. На подушечках пальцев и на ладони были видны белёсые, с желтоватым ободком следы ожогов — метки входа тока. Выход искать не хотелось, понятно было, что локтем этой же руки прикоснулся к чему-то заземлённому. Болело знатно. Но пальцы шевелились, сухожилия целы. Жить буду, работать буду. Хвала рабочей обуви на резиновой подошве, она меня и спасла от полного пробоя, через ноги. В этом случае мог бы и не вывезти.

— Моё сердце работает как новый мотор, — соврал я, чувствуя, как этот самый мотор пропускает очередной такт. — Пять минут посижу, и всё.

Она колебалась секунду, кусая губы, но привычка принимать решения взяла верх. Женщины вообще в критических ситуациях часто оказываются собраннее мужчин. Она кивнула, вытерла тыльной стороной ладони глаза.

— Сиди, я сейчас! Слышишь⁈ Не вставай! Принесу аптечку.

Тамара ушла и через минуту вернулась, держа в руке небольшую красную картонную коробку с красным крестом. «Дачная аптечка, точно не автомобильная», — понял я. Достала пузырёк с перекисью, марлю, вату, бинт. Придвинула свой стул и села рядом, взяла мою пострадавшую руку и начала обрабатывать ожоги.

— Терпи, казак, атаманом будешь, — пробормотала она, не поднимая глаз. Она старательно дула на ранки, и от этого простого, детского действия у меня внутри что-то сжалось. — Зачем ты туда полез, Костя? Вот чего тебе приспичило?

Было слышно, как капает вода из крана. Редко капает, раз в три секунды, не чаще. Я не мог сказать Тамаре правду: «Я полез туда, потому что испугался тебя. Испугался того, как хорошо мне было с тобой сидеть за столом. Испугался, что ты смотришь на меня как на мужчину, с которым можно встретить старость, а я — перекати-поле, турист, и могу исчезнуть навсегда в любую секунду».

— Хотел проверить, — буркнул я, глядя в сторону. — Старый дом. Мало ли. Ты здесь одна. Вдруг что.

— Врёшь, — тихо сказала она. Она закончила перевязку и теперь просто держала мою ладонь в своих руках, поглаживая здоровые пальцы. — Темнишь, Костя. Ты сбежал. Как мальчишка. Я что, такая страшная? Или я сказала что-то не то? — она задумалась на секунду, а потом с уверенностью кивнула. — Я что-то сказала! Что? Ах, это…

Она подняла на меня глаза. В них уже не было паники, только усталость и зарождающаяся обида. И надежда. Она ждала, что я сейчас всё исправлю, отыграю назад, что она неправильно меня поняла. Что скажу: «Нет, Тома, ты чудо, я просто дурак». Что обниму её. Момент был идеальный. Мы одни, опасность миновала, адреналин ещё гуляет в крови, сближая людей сильнее алкоголя. Так всегда работает в жизни, вот этот адреналин, после которого людей толкает в объятия друг друга, даже если они не были особенно близки. А уж если…

В общем, видел я такие ситуации. Встречались.

Я посмотрел на неё. Красивая. Добрая. Женщина, которая точно умеет создавать уют. В моём 2025 году мне такие давно не попадались, если вспомнить популярных, медийных личностей. Там всё больше про личные границы и ресурсы. А здесь — живые забота и участие, которых мне так не хватало всю жизнь после развода.

И именно поэтому не нужно делать это наспех, воспользовавшись ситуацией, когда Тамара эмоционально беззащитна.

Я мягко, но настойчиво высвободил свою руку из её ладоней. Для неё это было неожиданно. Тамара вздрогнула и отстранилась, почувствовал неладное.

— Тома, — начал я. — Ты… ты замечательная женщина. Любой мужик был бы счастлив, если бы ты на него просто посмотрела…

— Но не ты, да? — перебила она. Голос стал сухим, ломким.

Я неловко пожал плечами. Если я сейчас дам слабину, если позволю себе увлечься — будет только хуже. Я вернусь в 2025-й, а она останется здесь, в 1981-м. С разбитым сердцем.

Тамара смотрела на меня долго, изучающе. В её глазах гас тот огонёк, который я видел за чаем. Тот самый огонёк надежды и интереса. Вместо него появлялась гремучая смесь женской обиды и решимости.

— Значит, не ты… — медленно произнесла она, вставая с дивана. Она одёрнула платье, выпрямила спину. Вся мягкость, вся домашняя уютность исчезла, как будто она снова надела свой накрахмаленный халат. — Понятно. Ну что же, Константин Александрович. Спасибо за откровенность. Лучше сразу знать, с кем имеешь дело. Чтобы иллюзий не строить.

— Тома, я не хотел тебя обидеть, — я тоже попытался встать, но голова снова закружилась, и я рухнул обратно. — Я не хочу быть тебе обузой. Ты молодая, красивая, у тебя вся жизнь впереди. Я тебя старше на пятнадцать лет.

Да прикрутит она уже этот капающий кран⁈

— Ой, какие оправдания красивые, — протянула она. — Ты струсил, что ли, Самарский⁈ Испугался, что не справишься?

— Может, и струсил, — согласился я вставая. Ноги всё ещё немного подкашивались, но я держался. — Но лучше я сейчас буду трусом, чем потом сделаю тебя несчастной.

— Сиди уже, — бросила она, не оборачиваясь, — стукнутый! Крепко же тебя приложило! — Она начала собирать со стола бинты и лекарства. Движения её стали резкими, механическими. — Никто не обиделся. Мы взрослые люди. Просто… — Тамара на секунду замерла с аптечкой в руке, и я увидел, как дрогнули её плечи. — Просто показалось на минуту. Жаль.

Тамара отнесла аптечку и вернулась за мной.

— Пойдём, покажу, где спать будешь. — Голос её был почти спокоен. — Вот в этой комнате ляжешь, постелю на диване, — она показала рукой на маленькую, метров десять, комнату рядом со спальней.

Я встал, пошёл за открывшей дверь Тамарой. Сюда я сегодня не заглядывал, про неисправности здесь она ничего не говорила. Полуторный раскладывающийся диван. Тумбочка рядом с ним. Стол и стул. Небольшой шкаф, окно. Я присел на диван и задумался, а хозяйка ушла на кухню. Было слышно, как она гремит там посудой — слишком громко, слишком яростно. Звякнула крышка чайника, стукнула дверца шкафчика. Я невольно поёжился. Тамара вымещала на посуде свою доверчивость и моё баранье упрямство. Она сама распахнула передо мной дверь, а я потоптался на пороге, развернулся и дал заднюю. Герой, твою мать. Спас женщину от неуверенного себя.

Я сидел в полумраке комнаты, баюкая обожжённую руку. Спас человека от разочарования, называется. Герой. Электрик хренов. Или как Тамара сказала: «стукнутый». Я на её месту выразился бы покрепче: «долбанутый».

— Выпей это, — она вернулась, поставив на тумбочку рядом со мной стакан с водой и положив рядом таблетку, оторванную от бумажной упаковки. — Это феназепам, — её лицо было спокойным, непроницаемым. Маска. — И ложись спать. Сейчас постель принесу. Сама лягу в своей комнате. Утром отвезу в город.

— Тома, я могу… — начал было я, но она перебила.

— Ничего ты не можешь, — отрезала она. — Всё, что мог, ты уже совершил. Пей и спи. Разговор окончен.

Она принесла простыню с подушкой, молча бросила их на диван, развернулась и вышла, по пути выключив свет взмахом руки, а затем плотно прикрыв за собой дверь.

Ну хоть не хлопнула.

Я понемногу успокоился, наверное, подействовала таблетка. Выключатель никуда не убежит. А вот свечение… то золотистое марево на чердаке. Если оно мне не привиделось под напряжением, значит, портал можно расковырять заново. Здесь, или в принципе.

Вот только не будет ли это удачной случайностью, а потом я снова застряну в 2025-м? Здесь только дурак не связал бы удар током и последовавшее за ним золотистое свечение портала. На даче в Самаре. В троллейбусе. На чердаке. Словно мои портальные батарейки подзаряжались.

Но ставить над собой эксперименты, хвататься за провода под напряжением — нет, я не такой идиот и не мазохист. Тогда повезло. Сейчас повезло. Но вечно везти не будет.

Я лёг, стараясь не тревожить руку, которую всё ещё изредка дёргало. Диван был жёстким, подушка пахла лавандой. Сон не шёл. За стеной, в спальне, тихо скрипнула кровать. Тамара тоже не спит, лежит там, глядя в темноту, и перебирает в уме все синонимы к слову «козёл». И в этом конкретном случае, применительно к гражданину Самарскому Константину Александровичу, она была стопроцентно права.

* * *

Я открыл глаза и несколько секунд тупо пялился в потолок, обитый вагонкой, пытаясь сообразить, в каком времени и пространстве нахожусь. Память подгружалась кусками, как старая операционная система: вот я лезу на чердак, вот вспышка, вот запах палёной изоляции и моей собственной шкуры, а вот Тамара с глазами, полными слёз и паники. И финал — жёсткий диван, запах лаванды и закрытая дверь в соседнюю комнату.

Дурак.

С кухни доносились звуки, которые ни с чем не спутаешь: шкворчание масла на сковороде и ритмичный стук ножа по доске. И волшебный запах. Тамара Павловна Завадская была на боевом посту. Даже если мир рухнет или заезжий электрик разобьёт ей сердце, завтрак должен быть по расписанию. Железная женщина. И от этого мне стало ещё тошнее.

Я встал, натянул джинсы, рубашку и вышел на кухню.

Тамара стояла у плиты спиной ко мне. Лопатка выбивала по сковороде чёткий ритм, хоть метроном выверяй. Сейчас на ней был лёгкий цветастый сарафан, совсем не похожий на тот форменный халат, в котором я привык видеть её в столовой, и веяло от этой спины таким холодом, что впору было надевать телогрейку. На столе уже стояла тарелка с высокой стопкой оладий, вазочка с вишнёвым вареньем и две чашки. Всё идеально сервировано, как для проверяющих из санэпидстанции.

— Доброе утро, — хрипло выдавил я. Голос спросонья звучал так, будто я вчера пил не чай с мятой, а технический спирт.

Тамара даже не обернулась. Лопатка в её руке совершила чёткое, выверенное движение, переворачивая очередной оладушек.

— Доброе, Константин Александрович, — ответила она ровным, лишённым интонаций голосом. — Умывальник на улице, полотенце свежее я повесила на гвоздик. Завтрак через пять минут. Мы выезжаем в девять.

Ясно.

На крыльце меня встретил свежий, скорее даже прохладный утренний воздух, пахло влажной землёй, укропом и близкой рекой. Солнце уже поднялось над верхушками яблонь, обещая жаркий день. Ледяная вода из рукомойника обожгла лицо, смывая остатки сна, но не чувства вины. Вода натекла за шиворот, но я терпел. Нужно освежить голову.

Вернувшись в дом, я сел за стол. Тамара поставила передо мной чашку с дымящимся чаем и молча села напротив. Она не смотрела на меня, её взгляд был устремлён куда-то сквозь оконное стекло, на куст смородины.

— Ты как? — спросила она, не поворачивая головы.

— Жить буду, — я попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. — Спасибо тебе, Тома…

— Не за что, — отрезала она. — Ешь. Остынет.

Мы ели в тишине. Только звяканье вилок о фаянс нарушало эту гнетущую атмосферу. Оладьи были великолепны — пышные, в меру сладкие, именно такие, какие я любил. Но кусок не лез в горло. Я чувствовал себя нашкодившим школьником, которого посадили завтракать перед тем, как отвезти к директору. Я смотрел на её руки — красивые, ухоженные, несмотря на тяжёлую работу. На то, как она аккуратно макает нанизанный на вилку кусочек оладьи в варенье.

— Спасибо, очень вкусно, — я отодвинул пустую тарелку.

— На здоровье, — Тамара встала и начала собирать посуду. Движения резкие, быстрые. — Собирайся. Я тоже соберусь и машину немного прогрею.

Она вышла, оставив меня одного в этой уютной, солнечной кухне. Инструменты привычно перекочевали в сумку. Отвёртки, пассатижи, индикатор, моток изоленты — мой нехитрый скарб. Закинул всё в сумку, проверил, не забыл ли чего. Взгляд упал на вчерашний учебник по электробезопасности, лежавший на подоконнике. Ирония судьбы, чтоб её. Книга составила компанию инструментам.

Когда я вышел во двор, белый «Москвич-412» уже урчал двигателем у ворот. Выхлопная труба поплёвывала сизым дымком — карбюратор надо бы подрегулировать, смесь богатит, но промолчать сейчас явно благоразумнее — не та ситуация, чтобы лезть с непрошенными советами. Убрал свои вещи в багажник. Тамара закрыла дверь на дачу, потом я молча затворил ворота. Она закрыла и их и села за руль, глядя перед собой. Я открыл пассажирскую дверь и плюхнулся на сиденье, вдыхая запахи пластика, бензина и кожзама.

— Поехали? — спросил я.

Она молча включила передачу, и машина, чуть дёрнувшись, выкатилась на грунтовку.

Обратный путь был пыткой тишиной. Мы ехали по дачному массиву, мимо одинаковых домиков, заборов из штакетника, мимо людей, идущих на речку с полотенцами на плечах. За окном ещё хорохорилась ранняя осень, а вот в салоне «Москвича» царила ледяная зима. Я смотрел на мелькающие посадки, на редкие встречные машины. «Жигули», «Волги», грузовики с синими кабинами.

Тамара вела машину спокойно. Я украдкой поглядывал на её профиль. Она была красива в своей обиде. Губы плотно сжаты, брови чуть нахмурены, на щеках играет румянец. Злилась не столько на меня, сколько на себя — за то, что позволила себе размечтаться, раскрыться. Женская гордость в смеси с разочарованием — страшная сила. Иногда лучше под танк с гранатой прыгнуть, чем столкнуться с женщиной в таком настроении.

— Тома, — начал я, когда мы выехали на трассу и шум двигателя стал ровнее. — Про машину… У тебя карбюратор переливает немного. Свечи закидает скоро.

Она даже не повернула головы.

— Разберусь. У меня есть кому посмотреть.

Шпилька засчитана, грамотно. «У меня есть кому посмотреть». То есть, не ты один такой рукастый, Самарский. Ну а чего я хотел?

Я замолчал. Сам виноват. Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Мысли снова вернулись к порталу. Если я прав, то сегодня днём, когда вернусь в общагу, надо будет попробовать. Не уходить, нет. Просто приоткрыть створку. Проверить тягу. Если получится — значит, ключ найден. Рискованный, болезненный, но ключ. А если нет… Тогда я просто старый дурак, который получил 220 вольт в организм и потерял интересную женщину. А ведь женщина эта проявила к нему искренний интерес.

До города мы доехали быстро, машин было мало. Тамара свернула с трассы, пропетляла по улочкам и затормозила за квартал от нашего общежития, в тени развесистых тополей.

— Приехали, — сказала она, не глуша мотора.

Я взялся за ручку двери, но медлил выходить. Момент был паршивый. Уходить вот так, недоговорив, оставляя за спиной обиду и недосказанность, было неправильно. Но нужные слова не находились.

— Спасибо ещё раз, — сказал я, глядя на приборную панель.

— Пожалуйста, — она барабанила пальцами по рулю. — За ремонт спасибо. Всё отлично работает, я проверила. А с чердаком пока отложу.

— Работает? — вырвалось у меня.

Она резко повернулась ко мне. В глазах мелькнуло что-то похожее на гнев, но тут же погасло, сменившись усталостью.

— Работает, Костя. Всё работает. У нас с тобой только поломалось, толком не начавшись.

Она вздохнула, полезла в сумочку, лежащую на заднем сиденье, достала блокнот и ручку. Быстро, размашисто написала что-то на листке, вырвала с треском и протянула мне.

— Вот, — сказала она, не глядя мне в глаза. — Это мой домашний телефон. Если… если вдруг решишь, что перестал быть трусом. Или если просто захочешь поговорить, мало ли.

Я взял листок. Шесть цифр, написанных синей пастой, с характерным завитком на цифре «три». Бумага, казалось, была тёплой.

— Я не обещаю, Тома, — тихо сказал я. — Не знаю, что будет завтра.

— Никто не знает, — она пожала плечами. — Но нормальные люди надеются. Иди уже, Самарский. Иди с глаз моих.

Она отвернулась к окну, давая понять, что аудиенция окончена.

Я сунул листок в нагрудный карман рубашки.

— Инструменты не забудь свои!

Я вышел, аккуратно захлопнул пассажирскую дверь. Молча открыл багажник, достал свои вещи, подошёл к водительскому окну.

— До свидания, Тамара. Береги себя.

— Иди, — повторила она не оборачиваясь.

Белый «Москвич» рыкнул мотором и, подняв облачко пыли, рванул с места, вливаясь в поток редких автомобилей. И я смотрел вслед, пока белая крыша не скрылась за поворотом.

Солнце сегодня было ласковым. Я перекинул ремень сумки через плечо и пошёл в сторону общежития. Лёгких путей никто тебе не обещал, Костя. Они не для электриков с подгоревшим контактом.