Пистолет разбирать было совершенно незачем.

Я чистил его ещё вчера, а перед тем — сразу по возвращении из ночной вылазки. Ствол блестел, курок двигался ровно, брандтрубка оставалась чистой. Можно надевать капсюль и хоть сейчас отправляться стреляться.

Но я всё равно вынул шомпол, намотал на него тряпицу и в очередной раз прогнал через ствол.

Заняться больше было нечем.

С нашей поездки к оврагу прошло два дня. На следующее же утро Сабуров отправился в Порхов — искать исправника и убеждать того немедленно ехать к Язвищам. Изначально я собирался отправиться вместе с ним, но Дмитрий Александрович решительно воспротивился.

— Ты лицо заинтересованное, — заявил он. — У тебя с Козодоевым тяжба, ссора и ещё бог знает что. Стоит тебе открыть рот, как Щукин решит, будто мы опять пытаемся использовать его в ваших помещичьих разборках. Я сам поговорю.

Возразить было нечего. Сабуров был прав.

Я действительно был лицом заинтересованным. Козодоев пытался отнять у меня крестьян. Его люди убили Федьку и Антипа. Потом кто-то привёз в Малое Днище клетку с мертвяками, поджёг постоялый двор и перебил часовых…

Правда, последние два пункта пока существовали лишь в моей голове. Для исправника имелась лишь тяжба, которую устроили между собой два помещика из его уезда. А всё остальное было лишь кучей подозрений, не связанных друг с другом ничем, кроме моей горячей уверенности.

Зато ферма с кормчими ямами была настоящей. Её охраняли козодоевские егеря, в ямах сидели откормленные твари, а под навесом совсем недавно стояла клетка нужного размера. Этого должно было хватить даже самому осторожному чиновнику.

Поэтому Сабуров уехал один, а мне осталось ждать у моря погоды.

А ждать я терпеть не мог.

Снова загнал тряпицу в ствол, провернул и вытащил. Чистая.

Положил пистолет на сукно, взял второй.

За эти два дня мы успели похоронить погибших. На деревенском кладбище появились ещё три свежих могилы. Двое часовых и мужик, которому костяной страж оторвал голову. Укушенный, хвала Господу и Настасье, выжил, хотя пока не вставал.

Места на кладбище оставалось ещё достаточно.

Это почему-то раздражало сильнее всего.

Люди тоже изменились. Ещё недавно деревня оживала прямо на глазах: на улицах стучали топоры, лаялись бабы, носились ребятишки. Мужики обсуждали будущий урожай, новые избы, мельницу и постоялый двор. Кто-то даже успевал жаловаться, что работы много. Хороший был признак. Если человек ругается на работу — значит, остальное его уже не беспокоит.

Теперь же Малое Днище будто бы снова погрузилось в былое уныние. Люди разговаривали вполголоса, по вечерам раньше расходились по домам и постоянно оглядывались на лес.

Даже дети притихли.

Деревне требовались хорошие новости. Желательно такие, после которых можно спокойно лечь спать, не ожидая очередного пожара или стрелы из темноты. И я очень надеялся, что вскоре они последуют.

В дверь постучали.

— Войдите!

Появился Петри.

— Александр Алексеевич, там исправник приехал.

Я едва не выронил шомпол.

— Щукин?

— Он самый. У ворот вас ждёт.

— Один?

— С людьми. Человек шесть с ним.

Вот и дождался.

Я вскочил, положил пистолет на стол и вытер руки тряпицей. На пальцах всё равно остались тёмные следы масла, но отмывать их времени не было.

— Иду.

Петри посторонился, пропуская меня в коридор. Я сбежал по лестнице, на ходу поправляя сюртук.

Во дворе я чуть не споткнулся о Тумана. Щенок попытался ухватить меня за сапог, но я высвободил ногу и пошёл дальше. Эльба выскочила из-под крыльца, увидела Петри и переключилась на него.

— Убери их куда-нибудь, — бросил я через плечо. — А то опять дел наворотят.

— Да куда ж их уберёшь, — пробормотал Петри. — Они сами кого хочешь уберут…

За двое суток щенки освоились в доме так, словно родились под Глафириной кроватью. При этом успели изгрызть сапог, разодрать мешок с мукой и опрокинуть кадку с водой. Что будет, когда они вырастут, я пока старался не думать.

На улице было солнечно. Возле кузницы стучал молот, у дальних изб бабы развешивали бельё, несколько мужиков чинили повреждённую секцию частокола. Всё выглядело почти нормально.

Вот только разговоры затихали, едва я проходил мимо. Люди уже видели исправника. И тоже ждали новостей.

Я ускорил шаг.

По дороге я снова прокрутил в голове всё, что должно было произойти. Щукин съездил на ферму, увидел ямы, решётки, желоба и откормленных тварей. После такого он уже не сможет отмахнуться.

Козодоева арестуют. Его егерей допросят. Кто-нибудь обязательно заговорит. Выяснится, кто возил клетку в Малое Днище, кто убил часовых, кто пытал Федьку.

А дальше…

А дальше можно будет, наконец, выдохнуть.

Ненадолго, разумеется. У меня оставались хозяйство, долги, церковники, некроманты и ещё десяток неприятностей. Но одной сволочью в уезде станет меньше.

У ворот стояли семеро всадников.

Щукин сидел на гнедом коне. За ним расположились шестеро вооружённых людей в форменных кафтанах. Никто не спешивался.

Это мне сразу не понравилось.

Ещё больше не понравилось лицо исправника. Хмурое, уставшее и злое. Не так выглядит человек, который приехал сообщить о торжестве закона.

Я вышел за ворота. Исправник при виде меня спешился и шагнул навстречу.

— Антон Владимирович! — я распахнул руки, как для объятия. — Рад видеть. Проходите в дом, кофию выпьем, поговорим спокойно.

— Не стану, — отрезал Щукин. — Я ненадолго.

Он даже руки мне не протянул.

Плохо.

Исправник посмотрел на меня так, будто раздумывал, с чего начать ругань.

— Значит, так, Дубравин. Давай начистоту. Нашёл я место, о котором мне Сабуров рассказал. Всё нашёл: овраг, дорогу, постройки, ямы.

Я почувствовал, как отпускает стиснувшее грудь напряжение.

— Отлично. Значит, сами всё видели.

— Видел.

Щукин помолчал.

— Селитру я видел, Дубравин, — наконец, произнёс он.

Я не сразу понял.

— Какую ещё селитру?

— Обыкновенную. Ту, из которой порох делают. В ямах. Ещё землю, навоз, солому и прочую дрянь, которую туда складывают.

— Что?

— Не кричи. Я не глухой. И так всё хорошо слышу.

— Антон Владимирович, какие ямы с селитрой? Там мертвяки сидели! — я не понимал, что происходит.

Щукин прищурился.

— Ты их видел?

— Разумеется, видел! Мы все видели!

Лицо исправника стало совсем нехорошим.

— То есть ты там всё же был, да? А «все» — это кто? Может, огласишь полный список тех, кто ночами, как тать, по чужой земле с оружием болтается?

Я осёкся.

Вот же…

— Мы с Сабуровым, — ответил я уже спокойнее.

— Вы с Сабуровым, — исправник тяжело вздохнул. — На чужой земле. Ночью. С оружием. Господи пресвятой, вот за что мне это всё? — он даже глаза закатил. — Где же я так нагрешил-то, а?

Я перевёл дух.

— Антон Владимирович, ну вот что мне ещё оставалось? После нападения на деревню мы нашли клетку, следы…

— Не пересказывай мне заново, — перебил Щукин. — Сабуров уже всё рассказал. И про клетку, и про мертвяков, и про вашу ночную прогулку.

— Тогда в чём дело? Вы же должны были видеть решётки! Следы крови! Цепи, багры, желоба…

— Не видел.

— Но они там были!

— Когда я приехал, не было.

Меня словно окатили холодной водой.

Сутки. Козодоеву хватило суток, чтобы замести следы. Хитрый лис сразу смекнул, в чём дело. Пока вернулись, пока Сабуров добрался до Порхова, пока нашёл Щукина, пока тот собрал людей и отправился проверять…

— Убрал, — проговорил я. — Этот сукин сын всё убрал.

— Кто?

— Козодоев!

— Разумеется. Кто же ещё?

Я не сразу уловил насмешку.

— В ямах была нежить, — повторил я. — Несколько десятков мертвяков. Откормленные твари. И какая-то здоровенная дрянь в дальнем загоне. Там их держали и кормили. Клетка, которую нашли после пожара, стояла именно там, под навесом. Точнее, уже не стояла, но следы…

— Следы, — повторил исправник. — Какие?

— Борозды на земле. Проушины на столбах.

— На хозяйственном дворе имеются следы от телеги и проушины. Невиданное дело, — исправник усмехался, но было видно, что ему не до веселья.

— И кровь!

— Где?

— На корытах. На телегах…

— Не видел я никакой крови.

— Потому что её отмыли!

— А мертвяков?

— Перебили и сожгли. Или вывезли. Чёрт его знает, что Козодоев с ними сделал!

Щукин тяжело вздохнул.

— Дубравин, ты себя слышишь?

— Прекрасно слышу.

— Удобно получается. Всё, что подтверждало твои слова, исчезло. А вместо этого обнаружилось селитряное производство, о котором у Козодоева имеются записи в хозяйственных книгах.

— Он подготовился…

— Подготовился.

На этот раз насмешки в голосе исправника не было. Только усталость.

Я шагнул ближе.

— Вы же не можете всерьёз поверить, что мы с Сабуровым приняли селитряные ямы за кормчие?

— Я могу поверить во многое. Например, в то, что вы нашли на его земле мертвяков. Один или два могли забраться в яму, такое случается. Могу поверить, что ночью, в темноте, после недавних событий вы увидели именно то, что хотели увидеть.

— Там было не два мертвяка!

— А сколько?

— В первой яме — десяток, может, больше. Во второй меньше, зато откормленные. Решётки сверху, ворот, цепи…

— Которых теперь нет.

— Да потому что он их убрал!

— И вот мы вернулись к началу, — исправник устало покачал головой.

Я стиснул зубы.

За спиной Щукина один из людей отвёл взгляд. Остальные сидели неподвижно. У ворот начали собираться наши мужики. Пока держались поодаль, но слушали.

Прекрасно. Как раз хорошие новости, которых все ждали.

Исправник наклонился ко мне.

— А теперь послушай внимательно. Ваше ночное развлечение и без того поставило меня в очень дурное положение. Козодоев утверждает, что вооружённые люди проникли на его землю, избили работников и уничтожили дорогих охотничьих собак. Прямо тебя он не обвиняет. Пока что. Но, полагаю, он быстро поймёт, откуда ветер дует.

— Его люди убили моих крестьян и привезли в деревню мертвяков!

— Докажи! — кажется, Щукин уже начал злиться.

Я открыл рот… И тут же его и закрыл. Сказать мне было нечего.

Щукин кивнул.

— Вот именно.

— Значит, всё? — спросил я. — Он засыпал ямы селитрой, и теперь ничего не было?

— Для суда — не было.

— А для вас?

Исправник помолчал.

На миг мне показалось, что сейчас он скажет, что верит Сабурову, верит мне и прекрасно понимает, чем занимался Козодоев…

Но Щукин лишь поморщился.

— Для меня есть двое помещиков, которые решили свести счёты, и втягивают в это весь уезд. Один размахивает долговыми бумагами, другой грозит отрубленными головами, потом вокруг них начинают гибнуть крестьяне, гореть постоялые дворы и пропадать собаки. А разбираться со всем этим почему-то должен я.

— Потому что вы исправник.

— Благодарю, Дубравин. Без тебя не догадался бы.

Он провёл ладонью по лицу.

— Козодоев обещал писать в Петербург. Жаловаться на произвол уездной власти, незаконные обыски и клевету. И на тебя тоже собирается жаловаться. А клевета в таком деле — обвинение серьёзное. Ты не в краже курицы его обвиняешь, а в разведении нежити и нападении на соседнее имение.

— Это правда!

— Правду подтверждают доказательствами. У тебя их нет.

Я почувствовал, как внутри снова поднимается злость.

— То есть вы предлагаете мне забыть убитых людей? Забыть, как его люди похитили и запытали до смерти моего скорняка?

— Я предлагаю вам обоим остановиться.

— Козодоеву вы то же самое сказали?

— Сказал. И значительно жёстче, чем тебе, если это тебя утешит. Заканчивайте свою войну, — продолжил Щукин. — Миритесь, договаривайтесь, судитесь через канцелярию — мне всё равно. Но если продолжите в том же духе, я уже не стану разбираться, кто начал. Не посмотрю, что дворяне. На каждого из вас найдётся, немало такого, на что я пока закрывал глаза. Но если вы не прекратите — я их открою. Очень широко. Не упуская ни одной детали.

— Вы мне угрожаете?

— Предупреждаю.

— Весьма любезно с вашей стороны, — скривился я.

— Уж как умею.

Щукин подошёл к лошади.

— И ещё одно. С тех пор как ты появился в уезде, Дубравин, от тебя одни неприятности. Мертвяки, орды, стрельба, пожары, жалобы. Я понимаю, что не всё происходит по твоей вине. Но уж очень часто ты оказываешься посреди очередной беды с оружием в руках.

— Возможно, потому, что остальные предпочитают смотреть в другую сторону? — я не унимался. Злость внутри так и полыхала.

— Возможно. А возможно, тебе просто нравится влезать туда, куда не просят.

Он запрыгнул в седло и развернул коня.

— Антон Владимирович!

Щукин остановился, но не обернулся.

— Если Козодоев снова нападёт на моих людей, я защищу их. Что бы вы там ни говорили!

— Защищай. На это ты имеешь полное право. Только сначала убедись, что нападает именно он.

Исправник тронул коня. Его люди двинулись следом.

— Всего доброго, Александр Алексеевич, — бросил Щукин через плечо.

— И вам не хворать, — буркнул я.

Получилось не особенно любезно.

Я стоял у ворот и смотрел, как всадники удаляются по дороге. Никто из собравшихся крестьян не спрашивал, что произошло. По моему лицу, видно, и без того всё читалось.

М-да. Хороших новостей исправник не привёз.

Люди начали расходиться. Молча, не переговариваясь. Один из мужиков снял шапку, почесал затылок и побрёл к частоколу. Другой сплюнул под ноги.

Я развернулся и пошёл к дому. Внутри кипела злость. Да так, что перед глазами темнело.

Дурак, какой же я всё-таки дурак!

Нужно было отправлять не Сабурова в Порхов, а гонца к отцу Евстахию. Вот кто не стал бы собираться половину дня, искать свободных людей и размышлять, достаточно ли веские у нас подозрения!

Евстахий приехал бы сразу. И спрашивал бы с Козодоева не как исправник с богатого помещика, а как церковник с человека, выращивающего нежить.

Попробовал бы Михал Василич показать ему селитру вместо мертвяков…

Хотя что теперь рассуждать? Хорошая мысля приходит опосля. Причём со значительным опозданием.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день…

Козодоев перебил тварей, убрал решётки, цепи и желоба. Вымыл телеги, вывез клетки. Кормчие ямы засыпал селитряной смесью — и готово. Никакой тайной фермы. Обычная варница в лесу. Человек хозяйством занимается, производство развивает, а злобные соседи мешают честному труду… И бумаги заранее имелись. Ну ещё бы! Такой человек без бумаг даже собственную задницу не почешет — сначала велит приказчику записать расход ногтей.

Я поднялся по дорожке к барскому дому, на ходу перебирая варианты, что делать дальше. Вот только ни один из них не решал проблему — только усугублял её.

— Да чтоб тебя! — в сердцах я пнул стоящее у дорожки ведро, и оно с грохотом полетело прочь, напугав Тумана, который при виде меня снова выбрался из-под крыльца.

И тут я замер.

Из-за дома доносилась музыка.

Кто-то медленно перебирал струны гуслей. Мелодия была простой и незатейливой, из тех, под которые поют заунывные песни в крестьянских избах длинными зимними вечерами. Я уже собрался войти в дом, но тут ритм вдруг изменился, ускорившись, а гусляр запел.

Голос оказался неожиданно сильным, хорошо поставленным, хоть и несколько грудным и будто бы в нос.

Я прислушался к словам.

Первые слова показались обычной деревенской песней. Таких историй сотни: одинокая женщина, настырный сосед, несчастная любовь… Вот только чем дальше я слушал, тем сильнее колотилось у меня сердце.

Гусли продолжали звенеть. Певец выводил слова размеренно, словно рассказывал историю, которую видел собственными глазами.

Следующая строка заставила меня выпрямиться.

Нет.

Показалось.

Мало ли вдов жило в уезде? Мало ли соседей к ним приставало? За столько лет здесь могло случиться что угодно…

Но песня продолжалась — и в ней звучали все новые строки. И слыша их, я почувствовал, как на затылке у меня шевелятся волосы. Злость на Щукина, селитряные ямы, Козодоевская хитрость — всё исчезло. Будто и не было.

Остался только голос за домом — и слова песни, которая…

Которая совершенно точно не была просто песней!

Я дослушал куплет до конца, а потом повернул за угол и решительным шагом направился на звук.