Однажды рано поутру

Я впал в тяжелую хандру,

Не понимал я сам себя,

О чем-то призрачном скорбя.

Бродил по городу, гуляя,

Покоя все не обретая.

Измучившись, лег спать потом,

Забылся долгим, тяжким сном.

Мне снился Фрейберг, я бродил

По-прежнему почти без сил,

Хотел зайти как будто в храм,

Чтоб проповедь послушать там.

Собор передо мной стоит,

Но вход в него, увы, закрыт.

Ужель открыть его забыли?

Стучусь. И вот меня впустили.

Узнать хотят, пришел зачем.

Весь храм печален, глух и нем.

Здесь черный цвет повсюду царь —

Одел и нефы, и алтарь.

И гербы чинные висят,

Печалью сердце теребят.

Из храма вышел я скорей,

Иду до города дверей.

Хотел я в госпиталь пойти,

Тут встретил рать я на пути:

Солдаты, множество знамен,

И всякий скорбью удручен,

Как будто проиграл сраженье.

Большое, помню, удивленье

Я тут почувствовал сквозь сон.

Пятнадцать траурных знамен

Несли у гроба те солдаты.

Глядел я, ужасом объятый,

На кучку малую людей,

Что онемели от скорбей.

Я с ними вместе зашагал.

Тут юный воин прискакал.

Он, в латы черные одет,

В моей душе оставил след.

Он меч свой острый обнажил,

Копье свое к земле склонил.

Сидел в тягчайшей он печали,

Средь лат же дыры проступали,

Внизу, вдоль пояса его.

Но труп-то, думал я, кого?

Жену я вскоре разглядел,

Чей вид и грозен был, и смел.

При ней и меч, и шлем, и латы,

Она одета, как солдаты.

Взгляд полон был ее скорбями.

Спросил я: «Разрешите с вами

Мне завести вы разговор?»

Она в ответ: «И так нести

Мне тяжело печали бремя,

Не лучшее ты выбрал время.

Безумным горем я полна».

Тут шлем снимает свой она.

И стало мне ее так жалко.

Спросил я: «Кто же в катафалке?»

Ответа я недолго ждал:

«Там герцог Мориц, ты же знал

Его и видел много дней».

«О, горшая из всех вестей!

Со мной был герцог очень мил

И даже герб мне подарил.

Но как он смерть свою принял?»

Ответа я не услыхал,

Сквозь слезы молвила она,

В печаль свою погружена:

«Он первым князем в мире был,

Как рыцарь истинный он жил,

Прекрасный воин и герой.

Ах, нет души другой такой!

Он слишком людям доверял

И потому лишь смерть принял».

Поднявши руки к небесам,

Она сказала: «Стыд и срам!

Насмешка неба над землей,

Что он отправлен в мир иной.

Двуличным, верно, надо быть,

Чтоб в этом мире долго жить».

Спросил я: «Можно ли узнать,

Как вас могу я называть?»

Ответ для слуха был усладой:

«Афиной я зовусь Палладой,

Люблю военные дела

И герцогу я помогла,

Ведь для того он войны вел,

Чтоб в мире меньше было зол».

Как поражен я был тем сном,

Вмиг пробудившись ясным днем.

Я сна еще не осознал,

Как колокол уже позвал

Меня на службу. Я вскочил,

Сон в голове вновь прокрутил,

Во Фрейберг быстро побежал,

И все, как в грезе, увидал.

Какая снизошла печаль,

Как герцога мне было жаль!

А гнусного двуличья вид

Доселе душу мне саднит.