Почти две недели после побега Поздеева я прожил между госпиталем, домом Ефремова и заразными домами. Ни на час не останавливались постоянные поиски беглого старшины, но тот будто сквозь землю провалился, не оставив за собой ни одного следа.

Карташев собирался выехать сразу после похорон погибших конвойных. Поручик лежал без сознания, четверо драгун не могли держаться в седле, мне мешали головная боль и тошнота после удара. Затем из заразного куреня вынесли ещё два тела. Отъезд снова отложили.

Хворь отступала медленно. Чистую воду продолжали возить из верхней протоки, возле колодцев стояли караулы. Последним заболел мальчик из дома у пристани. Устинья выяснила, что семья прятала старую бочку с колодезной водой. Мальчика отпаивали двое суток. Он выжил, после чего наступила тишина.

Утром четырнадцатого дня я открыл журнал и долго смотрел на пустую строку под вчерашним числом. Ни одного имени. Шульц заглянул через плечо, постучал пальцем по столу и осторожно произнёс:

— Если до вечера никого не принесут, можно считать распространение остановленным.

— Можно считать, что нам повезло с последними семью днями.

Шульц усмехнулся. За время эпидемии его русский язык стал заметно свободнее, зато сюртук окончательно потерял вид столичной одежды. Но изменения были нам только в плюс, поскольку теперь он перенял мои практики.

В заразном доме оставались одиннадцать человек. Двое ещё не вставали, у остальных вернулся аппетит. Я распорядился продержать их отдельно несколько дней, вымыть стены щёлоком и сжечь солому после выписки.

— Это последний общий обход, — сказал я. — Дальше вы справитесь без меня.

Устинья, менявшая полотно возле двери, резко выпрямилась.

— Куда это мы без тебя справимся?

— Туда же, куда справлялись последние две недели. Шульц вёл половину палат, ты держала воду и чистое полотно, Степан следил за записями.

— Вместе работаем, потому и выходит дело. Уедешь, господин доктор вернётся к своим полкам, и останемся со Степаном вдвоём. Он кровь увидит и сразу умные слова забывает.

Из сеней донёсся возмущённый голос Степана:

— Всё я помню. Про грязные руки, частый пульс и чтобы гной закрывать не смели.

— Вот и слушай дальше, раз уши целы, — ответила Устинья.

Спорить они могли до обеда. Я взял журнал и вышел во двор. Карантин формально сохранялся, однако проходы открыли, рынок работал третий день, лодки снова разгружались у пристаней.

Последний большой обход я начал с Грековых. Данила встретил меня во дворе. Он стоял на здоровой ноге, опираясь на два костыля, и пытался достать с жерди уздечку. Загипсованную ногу держал над землёй. Увидев меня, пациент опустил уздечку и с показным спокойствием двинулся навстречу.

Костыли он переставлял уверенно. Возле крыльца Данила развернулся, прошёл обратно и остановился передо мной.

— Могу до ворот и назад шесть раз. Вчера ходил восемь.

— Вчера к вечеру нога болела?

— Немного тянула.

— Значит, сегодня ходишь четыре раза. Гипс покажи.

Он помрачнел, но уселся на лавку. Отёк почти ушёл, кожа оставалась тёплой, пальцы слушались. Под гипсом не было мокрых пятен и дурного запаха.

— Когда снимем? — спросил он.

— Через несколько недель. Сначала кость должна окрепнуть. Наступать на эту ногу пока запрещаю.

— Ты говорил, что ходить научишь.

— Научу после сращения. Сейчас ты хорошо научился падать вместе с костылями и снова на них залезать.

Данила фыркнул. Его мать вынесла миску с варёными яйцами и потребовала взять в дорогу хотя бы половину. Я согласился на два, иначе она сложила бы в сумку весь десяток.

Данила проводил меня до калитки и понизил голос:

— Дядька хотел, чтобы я снова сел на коня. Он этого уже не увидит. Я всё равно сяду.

— Сядешь. Если не станешь торопить ногу и ломать мою работу.

— Тогда возвращайся и сам проверь.

Обещать я не стал. Пожал ему руку и вышел на улицу.

У Коршуновых пахло свежим деревом и молоком. Андрей Петрович встретил меня возле конюшни. Карай высунул голову из стойла и потянулся к карману, где обычно лежал хлеб.

Ссадина на груди коня зажила. Разрубленную в засаде сумку мастер заменил парой кожаных коробов. Коршунов отказался говорить о цене.

— В столицу с мешком на верёвке не поедешь, — объяснил он. — Позор будет всему Черкасску.

— В столице никто не узнает, откуда мешок.

— Карай расскажет. Он конь приметный.

Наталья сидела возле открытого окна. Шов на животе давно сняли, края раны срослись плотной розовой полосой. Жара, боли в глубине и выделений не было. Она уже вставала с постели, кормила Егора и жаловалась лишь на слабость.

Мальчик заметно округлился. Я послушал сердце, проверил дыхание, кожу и живот. Егор проснулся, ухватился за деревянную трубку и потянул её в рот.

— Сильный, — сказала Наталья. — Андрей уже решил, что он раньше ходить научится, чем говорить.

— Андрей через месяц посадит его в седло, если вы не отберёте ребёнка.

— Я уже пригрозила Устиньей. Её он боится.

Коршунов взял сына и спросил, можно ли считать опасность миновавшей.

— После такой операции за Натальей нужно следить долго. Сейчас всё идёт хорошо. Рана закрылась, живот мягкий, жара нет. Егор прибавляет вес и дышит чисто. Продолжайте делать то, что делали до моего прихода.

— Ты говоришь так, словно сегодня уходишь, — заметила Наталья.

— Завтра утром. Карташев закончил бумаги.

Андрей вернулся с новым дорожным плащом, двумя рубахами и тёплыми перчатками.

— До Москвы ещё лето кончится, — сказал он. — Бери. За Карая тоже не спорил, сейчас поздно начинать.

Я хотел возразить, посмотрел на Наталью с сыном и промолчал. Когда-то этот дом встретил меня криками и кровью. Теперь Егор сердито сопел у матери на руках. Лучшего результата своей работы я пожелать не мог.

Ефремова нашли в канцелярии перед раскрытой картой Дона. Правую руку он держал на перевязи, левой отмечал станицы, где видели незнакомые разъезды. Атаман оставался бледным после кровопотери, двигался медленно, зато голос звучал по-прежнему громко.

Сотник ушёл. Ефремов дождался, пока дверь закроется, и кивнул на свободный стул.

— Осматривай. Шульц утром уже мучил, теперь твоя очередь.

Я снял перевязь и осторожно отвёл его руку от тела. Плечо подалось вперёд, затем в сторону. Высоко поднять руку Ефремов ещё не мог, пальцы иногда немели, сила оставалась слабой. Пульс на запястье сохранялся, кисть слушалась.

Входная рана под ключицей затянулась. Возле лопатки, откуда мы извлекли пулю, оставалось небольшое отверстие с чистым отделяемым. Краснота вокруг уменьшилась, запаха не было. Дыхание с обеих сторон звучало ровно.

— Руку понемногу двигать каждый день, — сказал я. — До сильной боли не доводить. Саблю этой рукой пока не поднимать. Если пальцы станут холодными, онемение усилится или рана снова распухнет, сразу звать Шульца.

— Он тоже уезжает.

— До того несколько дней, но он обещал отправить себе замену.

Ефремов попробовал сжать пальцы. Кулак получился слабым, но собрался полностью.

— Хороший удар этой рукой нескоро вернётся.

— Для распоряжений у вас остаётся голос.

— Голосом Поздеева не догнать.

За две недели поиски принесли три ареста, две перестрелки и десятки противоречивых слухов. Поздеева видели на реке, северной дороге и в степи. Он мог давно перебраться за пределы Войска.

— Карташев отправит описания по дороге до Петербурга, — сказал я. — Его будут искать.

— Бумага по воде не гребёт и в степи следа не берёт. Однако поймаем. Через год, через пять лет, всё равно поймаем.

Ефремов вернул руку на перевязь и некоторое время молчал. Потом свернул карту, отодвинул её и неожиданно спросил:

— Сколько тебе Карташев обещал в столице?

— Свободу добраться туда. Остальное придётся добывать самому.

— Значит, ничего не обещал.

— Рекомендательное письмо и свидетельство Шульца открывают несколько дверей.

— За дверями ещё надо найти человека, который станет слушать пражанина без диплома. Здесь тебя слушают.

Я понял, к чему он ведёт, и почувствовал неприятную тяжесть в груди. Последние дни я готовился к дороге, считал деньги, перебирал уцелевшие инструменты, обсуждал с Карташевым заставы и ночлеги. О возможности остаться старался не думать.

Ефремов позвал казначея. Тот вошёл с толстой книгой, положил её на край стола и остался у двери.

— Войску нужен лекарь, — продолжил атаман. — Такой, который сам работает и других учит. Оставайся в Черкасске. Из войсковой казны будешь получать по десять рублей серебром каждый месяц. Дом, где устроил госпиталь, закрепим за тобой без платы. Караю корм и конюшня пойдут от Войска. Устинью, Степана и ещё двух помощников посадим на жалование.

Десять рублей в месяц делали меня обеспеченным человеком. Во дворе можно было построить операционную и печь для кипячения воды. Мне больше не пришлось бы искать каждую иглу и торговаться за полотно.

— Весной поставим войсковой лазарет на двадцать лежачих мест, — добавил он. — Расходы на лекарства, полотно и железо берёт казна. За лечение бедных платить станет Войско. С состоятельных пациентов берёшь свою цену и деньги оставляешь себе. Двух молодых казаков выберешь для учения. Через Карташева запросим разрешение Медицинской канцелярии, Шульц приложит свидетельство. Пока ответ идёт, работать будешь под моей рукой. Никто тебя за отсутствие старой бумажки не тронет.

Казначей раскрыл книгу. На чистой строке уже стояли дата и начало записи. Оставалось вписать моё имя.

Предложение давало положение, деньги, защиту и место для работы. Здесь меня знали. У меня были пациенты, друзья и помощники, которых уже не требовалось убеждать кипятить воду.

В Петербурге меня ждали проверки, чужие кабинеты и вопросы, на которые у Бориса Сверидова не существовало правдивых ответов. Любая ошибка могла закончиться тюрьмой. Дорога занимала месяцы. Поздеев оставался где-то впереди и наверняка готовил новую попытку ударить.

Стоило назвать своё имя, и жизнь становилась понятной на годы. Утром обход, днём операции, вечером обучение помощников. Данила вернулся бы в седло, Егор сделал первые шаги. Мне нашлось бы место среди этих событий.

Именно поэтому отказываться оказалось трудно.

— Степан Данилович, я благодарен за предложение. Оно щедрее всего, на что я мог рассчитывать.

— Тогда казначей запишет.

— Я всё же поеду.

Ефремов долго смотрел мне в глаза. Злости в его взгляде не появилось. Скорее усталость человека, который заранее ожидал такой ответ и всё равно решил попытаться.

— Денег мало?

— Денег достаточно, и я благодарен, но в столице, если получится убедить нужных людей, то часть наших порядков уйдёт дальше одного города.

— Столичные люди заберут твои записи, поставят на них свою печать и забудут имя.

— Такое возможно. Тогда я заберу записи обратно и найду другую дверь.

— А если посадят?

— Карташев обещал сначала предупредить.

Атаман коротко рассмеялся и сразу придержал раненое плечо. Казначей закрыл книгу.

— Упрямый ты человек, Борис Петрович.

— На Дону иначе долго не живут.

— Это верно. Предложение останется в силе. Вернёшься через год или через десять, дом найдётся. Если к тому времени его не сожгут очередные спасители атамана.

Он протянул левую руку. Я пожал её осторожно.

— Вернусь при первой возможности.

— Постарайся, чтобы возможность появилась раньше Пугачёва, о котором ты однажды проговорился возле реки.

Я замер. Во время ночных поисков кто-то запомнил имя и донёс Ефремову.

— Слышал это имя в дороге, — ответил я. — Молодой казак, беспокойный. Поздеев умеет находить таких людей.

— Потому и отпускаю. Узнаешь в столице что-нибудь важное для Войска, передашь мне. За дом и жалование платить будешь вестями.

— От жалования я отказался.

— От дома тоже пока не отказывался. Мне хватает этого долга.

После полудня мы со Шульцем заперлись в малой комнате госпиталя. На стол легли тетради, дощечки с записями, листы Карташева и чистая бумага. За окном Устинья командовала стиркой, Степан считал оставшиеся мешки соли.

Наставление начиналось с простых правил. Воду кипятить, руки мыть до прикосновения к ране и после него. Полотно стирать со щёлоком, вываривать и хранить сухим. Инструменты после гнойных больных складывать отдельно, старые повязки сжигать. Опий выдавать по записи, капли считать вслух при двух людях.

Шульц добавил проверку пульса и дыхания. Я отметил места прижатия крупных сосудов и записал признаки опасности: холодная кожа, спутанность сознания, слабое сердцебиение, непрекращающаяся кровь, синюшные губы и дурной запах из раны.

Для заразных больных составили отдельный лист: вода с солью и мёдом малыми порциями, отдельная посуда, частые проверки детей и стариков, яма для испражнений.

— Они не врачи, — напомнил Шульц. — Если написать слишком много, начнут лечить всё подряд.

— Поэтому на каждом листе сверху ставим: при сомнении звать лекаря. Их задача удержать человека до помощи и не ухудшить состояние.

— Лекаря ещё требуется найти.

— Вы обещали прислать.

Шульц отложил перо.

— В полковом лазарете есть подлекарь Иоганн Бергер. Молод, терпелив и мечтает уехать подальше. Я напишу начальству. Если прикажут, он прибудет осенью.

— До осени людей будут лечить Устинья и Степан.

— После этой эпидемии я доверю Устинье раньше, чем некоторым лекарям с дипломом. Главное, запретите ей бить Бергера полотенцем при первой ошибке.

— Это условие вы сообщите ей сами.

Шульц задумался и вычеркнул условие из своего письма.

Вечером Устинья прочитала наставление вслух и потребовала запретить родственникам приносить настойки. Степан настоял на отдельной таблице для опия. Лука попросил оставить рисунок деревянной трубки.

Я проверил каждого. Устинья приготовила питьё для обезвоженного больного, Степан разложил дощечки по тяжести состояния, Лука показал, как пережать сосуд. Митя Рябов назвал признаки нагноения.

Они ошибались, спорили и подглядывали в листы. Две недели назад их знания спасли десятки людей. Этого хватало, чтобы оставить госпиталь без постоянного страха.

Утром Карташев ждал меня возле канцелярии. На столе лежали три листа, опечатанных красным воском. Первый удостоверял, что Борис Петрович Сверидов, уроженец Праги, находится в России с ведома обер-аудитора и свободно следует в Петербург. В нём перечислялись мои приметы, Карай и оружие. Второй лист предписывал заставам не задерживать меня по обвинениям, уже проверенным в Черкасске, и давать место с государевой почтой. Третий был обращён к Медицинской канцелярии. Карташев подтверждал моё участие в прекращении эпидемии и спасении атамана. К письму прилагалось свидетельство Шульца.

— Эти бумаги не подтверждают образование, — предупредил чиновник. — Они подтверждают вашу пользу и снимают вопросы, возникшие здесь. В столице отвечать всё равно придётся.

— Теперь меня хотя бы выслушают до ареста.

— При вашей манере разговаривать обещать этого не могу.

Он передал пакет в промасленном полотне. Первую рекомендацию Карташев тоже оставил внутри, исправив дату отъезда.

— До Царицына пойдёте с войсковой почтой. Дальше присоединитесь к казённому обозу до Москвы. Я разослал предупреждения после нападения, маршрут будут менять на каждой крупной заставе. О поездке знает мало людей.

— Вы сами остаётесь?

— На три дня. Нужно закончить опись имущества Поздеева и допросить задержанных. Потом поеду другим путём. Если мы снова окажемся в одном конвое, Михаил Семёнович может решить, что судьба даёт ему второй шанс.

Во дворе ждал Ефремов с двумя казаками. Один держал небольшой мешок. Атаман выглядел так, словно пришёл провожать обычного гонца. Правая рука лежала на перевязи, левая сжимала трость.

— Здесь пятнадцать рублей серебром, — сказал он. — Круг постановил взять их из денег, найденных в доме Поздеева. Остальное имущество останется под печатью до решения суда. Эти деньги идут тебе за лечение людей во время хвори и за мою жизнь.

Пятнадцать рублей позволяли оплатить дорогу и пережить первые недели в столице. После появления в Черкасске я задолжал три рубля и считал каждую копейку. Теперь у меня были серебро, инструменты, одежда и бумаги с тремя печатями.

— Слишком много, Степан Данилович.

— Мало. Остальное получишь, когда вернёшься.

На площади собрались около полусотни человек. Для Черкасска это, видимо, считалось скромными проводами. Коршунов держал Карая. Рядом стояли Наталья с Егором, Фёдор, Данила, Устинья, Степан, Лука, Шульц и выздоровевшие после эпидемии. Позади теснились казаки, которых я шил после пристани и мятежа. Все были живы и сочли это достаточной причиной прийти.

Фёдор подошёл первым. Его плечо зажило, движения почти восстановились. Он протянул мне саблю Прохора в новых ножнах.

— Старую в засаде потерял. Эту у камышей нашли, клинок цел. В столице пригодится меньше, чем здесь. Всё равно бери.

— Ты говорил, что она слишком хороша для лекаря.

— За последний месяц ты ею работал чаще, чем инструментами. Значит, заслужил.

Он обнял меня одной рукой. Коршунов передал повод Карая. К седлу были привязаны плащ, попона, еда и свёрток от Натальи.

— Там рубашка для крестника, — сказала она. — Отдашь, если когда-нибудь вернёшься с семьёй. Андрей решил, что ты обязан назвать первого сына Егором.

— Я только предложил, — возразил Коршунов.

— Он приказывает тише, когда знает, что его не послушают.

Егор проснулся и заплакал. Я коснулся его маленькой ладони. Пальцы сразу сомкнулись вокруг моего указательного пальца.

Данила добрался до Карая и похлопал коня по шее.

— К моему возвращению ходи своими ногами, — сказал я.

— К твоему возвращению обгоню этого коня.

— Тогда мне придётся задержаться в Петербурге лет на двадцать.

Устинья сунула в короб травы, иголки и чистую нить, проверила деньги и пригрозила Степану, когда тот попытался добавить бутыль самогона.

— Питьё лекарю тоже нужно, — оправдывался он.

— В дороге купит. Твоё пойло только для промывания сапог годится.

Шульц протянул руку. Его письмо лежало у меня вместе с бумагами Карташева.

— В столице найдите доктора Гауба при госпитальной школе, — сказал он. — Он любит новые способы и терпеть не может самоуверенных молодых людей. Постарайтесь показать ему трубку раньше, чем начнёте спорить.

— Вы считаете меня молодым?

— Для самоуверенности возраст значения не имеет.

Мы пожали руки. Степан отвернулся и провёл ладонью по лицу. Устинья крепко обняла меня и потребовала писать. Я пообещал присылать новые наставления.

Первые капли дождя упали на площадь, когда я поставил ногу в стремя. Над Доном собрались тёмные тучи. Ефремов поднял лицо к небу.

— Дождь дорогу размоет. Можешь отложить до утра.

Я оглянулся на госпиталь, курени и людей возле канцелярии. Здесь у меня были дом, положение и дело, созданное собственными руками. Одна фраза возвращала меня к ним.

— Если останусь до утра, вы снова позовёте казначея.

— Позову. И жалование подниму.

— Поэтому выезжаю сейчас.

Я тронул Карая. Возле рынка нас ждали четверо казаков войсковой почты и телега с донесениями. За последними домами дождь усилился, дорога потемнела, колёса начали вязнуть.

На подъёме я обернулся в последний раз. Черкасск расплывался за серой завесой. Церковные главы ещё виднелись над крышами, потом их закрыл дождь.

Впереди лежали Царицын, Москва и Петербург. Сотни вёрст плохих дорог, заставы, ночлеги, болезни и люди, которым придётся доказывать каждое слово. Поздеев оставался на свободе. В столице меня могли встретить с интересом, подозрением или кандалами.

Несколько недель назад я очнулся в степи без имени, денег и права на жизнь. Теперь подо мной шёл Карай, в сумке лежали инструменты, за пазухой — бумаги с государевой печатью, а позади оставались люди, которые ждали моего возвращения.

Дорога обещала быть долгой. Я знал, что справлюсь.