После моего рассказа Лебедев смеялся долго. Сначала он пытался сохранить серьёзность, прикрывая рот ладонью. Уже потом, когда я дошёл до рассказа о черкасском кузнеце, который любое изделие норовил выковать с запасом прочности для крепостных ворот, доктор сдался окончательно. Он откинулся в кресле, запрокинул голову и расхохотался так громко, что в дверях показалась Марья. Убедившись, что хозяина не душат и помощь не требуется, она скрылась в коридоре.

Я ждал, грея ладони о чашку. Пока слуги убирали кровь, Лебедев успел расспросить меня о Праге, Доне, карантине и дороге в Петербург. Историю с елецкой шайбой я изложил короче прочих. Подробности расправы над главарём оставил при себе. Хватило похищения, операции под дулами и последующего налёта.

Доктор вытер проступившие от большого веселья слёзы и глубоко вдохнул, восстанавливая дыхание от хохота.

— Простите, Борис Петрович. Я представил, как вы объясняете донскому кузнецу устройство зажима, а тот предлагает взять клещи для лошадиных подков. Вы действительно прожили в Черкасске несколько месяцев?

— Иногда мне казалось, что несколько лет. Особенно во время заразы.

— И сумели покинуть город по собственной воле?

— С конём, пистолем, письмами и большей частью крови внутри тела. Считаю отъезд удачным.

Лебедев снова усмехнулся, затем поднял со стола турникет. Расправил пропитанное полотно, осмотрел палочку-закрутку и провёл пальцем по узлу.

— Меня удивляет другое. Каким образом человек с вашими знаниями вообще очутился на Дону? Пражский лекарь без бумаг, русский язык знаете свободно, говорите с казаками на равных, сосуды перевязываете увереннее многих госпитальных хирургов. Ваша биография звучит занимательно и местами совершенно невероятно.

К этому вопросу я готовился с первого дня в новом веке. Каждая новая встреча всё равно заставляла напрягаться. Ложь приходилось строить из правды, меняя имена, места и даты. Чем подробнее рассказ, тем легче опытному человеку найти в нём слабый шов.

— Я уже оказался здесь, Андрей Павлович. Причины постепенно теряют значение. Гораздо интереснее, где я окажусь дальше.

— Умеете уходить от ответа.

— Иначе до Петербурга не доехал бы.

Он положил турникет на край стола. Веселье ушло из его глаз, оставив спокойное внимание врача, который оценивал сложный случай.

— Допустим. Где вы желаете оказаться?

— Для начала в Медицинской канцелярии. У меня есть рекомендательные письма. Шульц обещал помочь, если доберусь до столицы. Пройду испытание, подтвержу знания и найду место по специальности.

— Канцелярия, — протянул Лебедев. — Вы представляете, сколько там пробудете просителем?

— Несколько недель.

— При хорошем покровителе. С вашими бумагами считайте месяц подарком судьбы. Сначала выяснят, существовали ли ваши учителя, затем потребуют свидетельства, которых у вас вовсе нет. После посадят перед господами, каждый захочет задать вопрос сложнее предыдущего. Успешное испытание даст право начинать службу с самого нижнего места. Там вы сможете годами доказывать, что способны на большее.

— Предлагаете развернуть коня и ехать обратно?

— Предлагаю работать со мной.

Ответ прозвучал спокойно. Я посмотрел на него внимательнее. Лебедеву было около пятидесяти. Хороший сюртук, собственный дом, слуги и кабинет говорили об удачной практике. Во время операции сосуд он нашёл быстро и лигатуру провёл с первой попытки. Такой человек не нуждался в случайном помощнике с дороги.

— Мы знакомы меньше трёх часов.

— Из них около часа держали одного пациента по разные стороны стола. Считаю очень результативным знакомством. Ещё вы без спроса распоряжались моими слугами.

— Последнее считается достоинством?

— Пока не решил.

За стеной звякнула посуда. Марья снова услышала хозяина и выразила мнение чуть громче необходимого. Лебедев поднялся, подошёл к шкафу и достал чистую полоску полотна. Положил её рядом с окровавленным турникетом.

— У меня хватает пациентов и всё меньше времени. Город растёт и вместе с тем всё больше ран. Обещаю вам собственную комнату, возможность оперирования и долю с каждой платы. Если через месяц друг друга не возненавидим, то обсудим постоянные условия.

— А Медицинская канцелярия?

— Никуда не исчезнет. Войдёте туда человеком, который уже практикует в столице и имеет свидетеля своим умениям. Я знаю нескольких господ оттуда. При достойном результате сам представлю вас. Так дорога окажется короче.

Предложение выглядело слишком удачным, настолько, что моя натура не позволяла так спокойно принять предложение, не увидев договор и не прочитав его сотню-другую раз.

— Что вы хотите получить кроме ещё одной пары рук?

Лебедев коснулся пальцем деревянной закрутки.

— Ваши придумки. Я видел много способов останавливать кровь. Этот прост, собирается за минуту и позволяет затянуть повязку одному человеку, где и сам раненый справится. Вы считаете время пережатия и ослабляете петлю постепенно. В операционной каждому действию нашли объяснение. Значит, турникет у вас не единственный.

Я мог продолжить путь в канцелярию, неделями обивать пороги и доказывать право работать. Денег осталось немного. Петербург готовился праздновать, цены на жильё в предместьях уже успели меня порадовать. Рядом стоял врач с хорошей практикой, связями, операционной комнатой и редкой для своего времени привычкой слушать доводы.

Опасность тоже имелась. Отдав знания одному человеку, я связывал с ним своё имя. Лебедев мог присвоить идеи или выставить меня шарлатаном. Скрытность означала тратить месяцы и терять больных, которых можно спасти уже сейчас.

Я поставил чашку на стол и поднялся.

— В седельной сумке лежит свёрток, перевязанный бечевой. Марья никому не позволит пройти по чистому полу в сапогах, поэтому сходите сами либо выдайте мне домашнюю обувь.

И вот тогда понеслось. Лебедев спрашивал обо всём сразу и очень долго, постоянно останавливаясь на деталях, чем вызывал у меня большое уважение. Я бы наоборот потерял интерес, если по всему мы прошлись поверхностно. Но даже так, в конце концов, он всё же хлопнул по листам ладонью.

— Месяц, Борис Петрович. Работаете со мной, живёте здесь, своими чертежами распоряжаетесь сами. Изготовление оплачиваем поровну. Всё, что получим, испытываем вместе и не отдаём мастерам без вашего согласия.

— С пациентов, которых приведёте вы, мне четверть платы. С моих вам четверть за помещение и помощь. Расходы на лекарства считаем отдельно.

— Треть с ваших.

— Тогда вы кормите Карая.

Он выдержал паузу и пожал мою ладонь.

— Согласен. Конь у вас, надеюсь, ест меньше хозяина. Двоих таких постояльцев могу и не выдержать.

— После месяца дороги он заслужил объедать вас без стыда.

Марья встретила известие о новом жильце без восторга. Окинула меня взглядом, задержалась на заляпанных сапогах и спросила, сколько сундуков осталось во дворе.

— Один дорожный мешок, седельные сумки и оружие.

— Грязь с вас куда складывать?

— За месяц она стала частью одежды. Отделяется только вместе с тканью.

— Тогда именно так мы и поступим.

Сомнений в её способностях у меня не осталось.

Лебедев повёл меня по дому, пока Марья готовила комнату. Первый этаж делился на жилую и рабочую половины. Из передней пациенты попадали в небольшой кабинет с письменным столом, кушеткой и двумя шкафами. За ним находилась комната, где мы оперировали Орлова. У дальней стены имелась дверь в кладовую с лекарствами. Ключ доктор носил на цепочке возле часов.

Окна были широкими, потолки высокими. Днём света хватило бы для осмотра, вечером приходилось жечь свечи и масло. Воду носили из кухни. Полотно стирали рядом с местом, где готовили пищу слугам. После операции больного можно было оставить лишь в кабинете, лишив врача возможности принимать остальных.

Для частной практики условия казались роскошными. Для клиники дом подходил плохо.

Я уже видел, где поставить стол для первичного осмотра пациентов и куда провести жёлоб для грязной воды. Потом вспоминал, что дом принадлежит Лебедеву, а знакомы мы один вечер, отчего желание вести крупную перепланировку окончательно улетучилось. Привычка разворачивать госпиталь в любом помещении закрепилась крепче, чем хотелось. Обычно именно мне приходилось брать на себя полное командование, отчего и находиться на позиции второй скрипки казалось странноватым.

— Вы недовольны? — спросил доктор, заметив мой взгляд.

— Считаю, сколько пациентов здесь можно держать одновременно.

— Одного. В крайнем случае двух.

— При заражении они заразят друг друга. После тяжёлой операции человеку нужен отдельный угол и постоянный присмотр. Для полноценной лечебницы потребуется соседний дом либо пристройка во дворе.

— Вы уже собираетесь перестраивать мою усадьбу?

— Пока только мысленно. Это бесплатно.

— В таком случае покажу двор. Там сможете бесплатно возвести ещё пару этажей.

За кухней тянулся коридор к заднему выходу. Во дворе стояли конюшня, сарай, ледник и деревянный флигель. В одной половине хранили дрова. Вторая оказалась мастерской.

Я задержался на пороге. Под окном стоял верстак с тисками. На стене висели пилы, рубанки, коловорот, стамески и клещи. В ящиках нашлись напильники, свёрла, проволока и кожа. В углу темнел токарный станок с ножным приводом. Пыль лежала толстым слоем, ремень сохранился целым.

— Чья мастерская?

— Моя, — с улыбкой ответил доктор. — Когда был лет на десять младше и на двадцать пациентов свободнее, тогда пользовался. Сейчас же она всё больше стоит без дела, а я так, иногда подгоняю рукояти инструментов. Большую часть работы теперь отдаю мастерам.

Я провёл ладонью по верстаку. После месяцев, когда любой деревянный клин приходилось выпрашивать, маленькая мастерская выглядела сокровищницей.

— Здесь можно сделать образцы. Металл всё равно придётся заказывать, зато дерево, кожа и простые механизмы поддадутся нам самим.

— Нам обоим?

— Вы же хотели мои придумки. Придётся иногда держать доску.

— Уже жалею о соглашении.

На втором этаже располагались спальни, библиотека и две комнаты для гостей. Мне отвели меньшую, с окном во двор. Внутри стояли кровать, сундук, умывальный таз и стол. После крестьянских лавок и ночей под плащом комната показалась чрезмерно удобной.

Я перенёс вещи, проверил пистоль и убрал бумаги в запираемый ящик. Карай получил сухое стойло, овёс и первую за долгое время чистку чужими руками. На этом главные условия сделки уже можно было считать выполненными.

Спать мы легли поздно. За окнами гремели колокола, на дороге кричали подвыпившие горожане, ближе к центру вспыхивали праздничные огни. Петербург встречал новый год. Я встретил его в чистой рубахе, под настоящим одеялом и с мыслью, что утром никуда не нужно ехать верхом.

Этого хватило для праздника.

Проснулся я после рассвета от непривычной тишины. Тело по старой памяти ожидало холодной дороги. Спина ныла, ноги требовали пройтись, поэтому лежать долго не получилось.

На столе оставался рисунок складной опоры. Пулевой канал прошёл через бедро, и несколько дней наступать на ногу Орлову нельзя. Обычный костыль найти можно, но удобство подобных изделий часто заканчивалось гладкой палкой с развилкой наверху.

Через четверть часа я уже растапливал печь в мастерской. Для стоек выбрал сухую берёзу без сучков. Отпилил две планки, слегка развёл их кверху и соединил поперечной рукоятью. Верхнюю опору сделал широкой, обернул шерстью и натянул мягкую кожу. Нижние концы сошлись вокруг короткой ножки. В ней просверлил несколько отверстий, чтобы менять высоту деревянным штифтом.

Работа шла медленнее, чем в памяти. Каждую грань приходилось выводить рубанком, отверстия сверлить вручную, перекос замечать после сборки. Зато руки помнили дерево. Отец научил меня держать инструмент раньше, чем я решил стать врачом. В хирургии эта привычка пригодилась сильнее многих университетских лекций.

Лебедев появился, когда я подгонял рукоять.

— Марья ищет вас по всему дому. Решила, что новый помощник сбежал, прихватив завтрак.

— Завтрак я ещё не видел.

— Потому его и ищет. Что это?

— Костыль для Григория Григорьевича. Через несколько дней он всё равно попробует встать. Пусть делает это с опорой.

Доктор осмотрел нижнюю часть.

— Зачем столько?

— Подгоним по росту. Если ошибся на вершок, переставим штифт. Рукоять нужна, чтобы вес приходился на кисть. На верхнюю опору наваливаться всем телом нельзя: передавит нервы и сосуды под мышкой.

— Откуда вы знаете его рост?

— Вчера стоял рядом, пока он ещё держался на ногах. Точно не знаю, поэтому и сделал запас.

— Вы замечаете слишком многое.

— Работа такая.

К полудню костыль был готов. Красотой он не отличался. На стойке сохранился след от сучка, кожаная обивка легла со складкой, нижний наконечник пришлось обмотать сыромятным ремнём. Соединения держались, высота менялась, рукоять удобно лежала в ладони.

Лебедев несколько раз прошёлся с ним по мастерской, изображая раненого. Марья застала хозяина на одной ноге и молча поставила на верстак тарелку с остывшей кашей.

— После завтрака едем к Орлову, — сообщил доктор. — Его человек приезжал на рассвете. Ночь прошла спокойно.

— Повязка сухая?

— Почти. Жара нет, стопа тёплая. Григорий Григорьевич требует разрешить ему праздновать с друзьями.

— Значит, удар по голове пуля всё-таки нанесла, хотя попала в бедро.

Лебедев хмыкнул и взял вторую ложку.

До Литейной стороны мы добирались в закрытых санях. После праздника улицы выглядели уставшими. Возле трактиров дремали извозчики, дворники сгребали грязный снег. Над крышами висел дым. Я смотрел в окно и впервые видел Петербург без дорожного дождя перед глазами.

Город оказался огромным даже после рассказов. Каменные фасады сменялись деревянными домами, улицы упирались в замёрзшие каналы, за оградами поднимались дворцы. На Неве темнели суда, вмёрзшие в лёд. Офицеры, чиновники, купцы, нищие и солдаты куда-то спешили. Столица даже после праздника не умела отдыхать.

Мне предстояло найти дорогу к женщине, которая пока носила титул великой княгини. В будущем Екатерина Алексеевна возьмёт престол при помощи Орловых. Я помнил общий ход событий. Мелкие даты и первые встречи давно расплылись. Григорий мог уже входить в её круг либо только приближаться к нему.

Прямой вопрос погубил бы всё. Чужеземный лекарь, едва прибывший в город, слишком интересуется великой княгиней — отличное начало знакомства с Тайной канцелярией.

Следовало лечить, наблюдать и ждать возможности.

Орлов занимал несколько комнат в большом доме недалеко от артиллерийского ведомства. У крыльца стояли сани, в передней толпились слуги. Нас узнали сразу и провели наверх.

Раненый лежал в просторной спальне, опираясь спиной на подушки. Бледность сохранилась, зато взгляд был ясным. На столике рядом стояли нетронутая каша, серебряный кубок и бутылка вина. Судя по пробке, борьбу за бутылку он пока проигрывал.

— Наконец явились, — встретил нас Орлов. — Андрей Павлович запретил мне вставать до вашего прихода. Я начинаю подозревать, что он хочет удержать меня в постели до весны.

— Если продолжите разъезжать по рощам с заряженными пистолетами, весной кровать вам уже не понадобится, — ответил Лебедев.

Я поставил костыль у стены и подошёл к постели.

— Как прошла ночь, Григорий Григорьевич? Озноб, жар, усилившаяся боль были?

— Боль была. Ещё слуга будил меня каждый час и задавал те же вопросы. Под утро я начал мечтать о втором поединке.

— Мочились свободно? Тошнота, головокружение?

— Всё со мной свободно. Голова кружилась, когда попытался сесть. Сейчас прошло.

Пульс был чуть чаще нормы, ровный и достаточно полный. Кожа оставалась прохладной. Я осмотрел язык, глаза, проверил дыхание. После такой кровопотери ожидал увидеть куда более слабого пациента.

Повязка промокла небольшим тёмным пятном. Свежей крови не было. Мы сняли верхние слои, размочили присохшее полотно тёплой водой и открыли обе раны. Края слегка припухли. Канал оставался свободным, отделяемое было кровянистым, дурного запаха не появилось.

— Пошевелите пальцами.

Орлов выполнил просьбу. Я провёл пальцами по стопе и голени, спрашивая, одинаково ли он чувствует прикосновения. Потом нашёл пульс возле лодыжки. Нога была тёплой, цвет кожи нормальным. Главный сосуд, кость и крупный нерв действительно уцелели.

— Вам повезло, — сказал я. — Рана выглядит спокойно. Это только первые сутки, так что опасность гноя ещё впереди. Сегодня лежите. Завтра сможете садиться чаще. Через несколько дней разрешу пройтись с опорой, если жар не поднимется.

— Ради этого вы принесли деревянное сооружение?

— Ради того, чтобы вы не открыли сосуд при первой попытке доказать всем своё бессмертие.

Орлов протянул руку. Слуга подал костыль, но я перехватил его и показал рукоять.

— Высоту подгоним позже. Опора ставится со стороны здоровой ноги. Вес держите ладонью. Подмышкой только направляете, всем телом сверху не давите.

— Вы ещё и плотник.

— После нескольких месяцев на Дону пришлось расширить специальность.

Лебедев промыл раны, я уложил новые полоски полотна и закрыл их чистой повязкой. Орлов перенёс процедуру спокойно. Только пальцы на краю одеяла побелели, когда мы очищали выходное отверстие.

— Когда смогу ездить верхом? — спросил он.

— После того как канал очистится и мышца начнёт держать нагрузку. Через несколько недель при хорошем течении.

— Слишком долго.

— Можете попробовать раньше. Тогда снова увидимся за операционным столом, и разговор станет менее приятным.

Он рассмеялся, потом поморщился и положил ладонь на бедро.

Я продолжал смотреть на него дольше, чем требовал осмотр. Сейчас передо мной лежал молодой офицер, известный драками, силой и удачей. Никакого титула, дворцов и власти над огромной империей. Через этого человека проходила самая короткая дорога к Екатерине. Оставалось понять, как ступить на неё и не угодить под колёса истории.

Орлов поймал мой взгляд.

— Андрей Павлович, вы закончили?

— На сегодня. Я оставлю наставления слуге и приеду завтра.

— Оставьте сейчас. Потом прошу всех выйти.

Лебедев нахмурился.

— Вам нужен покой.

— Именно ради покоя хочу поговорить с Борисом Петровичем без свидетелей. Обещаю не вставать, не пить и не вызывать никого на поединок, пока дверь закрыта.

Доктор посмотрел на меня. Я кивнул. Причин отказываться не было, хотя спокойствия внезапная просьба не прибавила.

Лебедев повторил слуге правила смены повязки, забрал таз и инструменты. Остальные вышли следом. Последним задержался крепкий молодой офицер у окна. Орлов указал ему на дверь.

— Тебя это тоже касается, Алексей.

Офицер недовольно поджал губы, однако подчинился, закрыв за собой дверь.