Иван переживал ночь с трудом. Он постоянно метался на постели, несколько раз бредил, сбрасывал одеяло. Дыхание стало частым, хриплым, с долгими паузами после приступов кашля. Дарья сидела рядом, подавала питьё по два глотка и каждый раз смотрела на меня так, словно по моему лицу можно было заранее узнать исход.

Я сам хотел бы его знать и много променял бы на нормальные анализы и антибиотики. Но их не было, лишь две пары рук, печь и горшок с кипятком. Даже дыхание приходилось отсчитывать по собственному пульсу.

Около полудня Иван перестал метаться. Сначала я принял это за ухудшение. Потом заметил, что дыхание стало глубже, а на лбу выступил пот. Жар отступал. Дарья сменила мокрую рубаху, вытерла мужа и снова укрыла. Через час он открыл глаза, узнал жену и попросил воды.

Пневмония иногда отступала именно так — резко, после нескольких суток жара, словно организм наконец находил в себе силы переломить болезнь. Радоваться было рано. За кратким улучшением могли прийти новый подъём температуры, гной в плевральной полости или сердечная слабость.

Поэтому из деревни я в тот день не уехал. На следующий тоже.

Барин разрешил мне остаться через приказчика. Тот изучил бумаги Карташева и назначил плату за постой и овёс. Я спал на лавке у Ивана, а когда кашель затихал, перебирался в холодные сени.

Деревенская жизнь быстро нашла применение лишнему мужчине. В первый день я натаскал воды. Во второй расколол поленницу, потому что Дарья не успевала следить за мужем и поддерживать огонь. На третий едва не получил копытом от коровы, пока поправлял дверцу хлева. По утрам кормил Карая и проверял подковы. После обеда осматривал Ивана, менял тряпки и заставлял его садиться хотя бы на несколько минут.

Руки покрылись трещинами. Спина после топора болела сильнее, чем после дня в седле. На четвёртые сутки я уже обсуждал с Дарьей, какое полено оставить для растопки, попутно понимая, что жизнь готовила меня к иному.

Отец Алексей приходил каждый день. Первое посещение прошло у порога. Он прочитал короткую молитву, спросил о состоянии Ивана и ушёл, оставив горшок мёда. На следующий день вошёл в избу после того, как вымыл руки тёплой водой с золой. Я проследил за этим лично. Священник ворчал, однако выполнил требование.

К разговору у проруби мы больше не возвращались. Он приносил еду, прислал служку помочь с дровами и попросил Дарью кипятить тряпки таким тоном, словно сам придумал это правило. Меня устраивало и такое отступление.

Иван поправлялся медленно. Жар окончательно исчез на третий день, боль в боку ослабла на пятый. Хрипы справа сохранялись, мокрота выходила тяжело, после десяти шагов по избе он начинал задыхаться. Я заставлял его двигаться понемногу, часто отдыхать и продолжать пить. Дарье велел кормить мужа небольшими порциями: жидкой кашей, ухой, яйцами, если удастся достать, и не пытаться вернуть ему силы одной водкой.

На шестой день Иван впервые вышел в сени. Стоял, опираясь на стену, бледный и мокрый от пота, зато на собственных ногах.

— До двора сегодня не ходи, — предупредил я. — Завтра дойдёшь до двери и обратно. Если снова поднимется жар или усилится боль в боку, Дарья сразу пошлёт за отцом Алексеем. Он найдёт лекаря в ближайшем городе.

Иван перевёл дыхание и посмотрел на меня.

— Она сказала, вы меня из проруби достали.

— В прорубь больше не лезь, пока весна не придёт. Желательно и после весны выбирать для купания дни, когда не приходится умирать от воспаления лёгких.

Он слабо улыбнулся.

— Отец Алексей говорит, Господь вас послал.

— Несколько дней назад он придерживался другого мнения.

— Батюшка редко признаёт ошибку вслух. Коли мёд принёс, значит, почти покаялся.

Из комнаты донёсся возмущённый кашель священника. Отец Алексей как раз вошёл через другую дверь и слышал последние слова.

— Болезнь не научила тебя держать язык за зубами, Иван, — сказал он.

Священник покачал головой, но в бороде спряталась улыбка.

Уехал я утром седьмого дня. Перед дорогой ещё раз выслушал грудь Ивана. Справа дыхание оставалось слабее, внизу сохранялся тупой звук, однако влажных хрипов стало меньше. Пульс был ровным. Больной прошёл от постели до стола без помощи и сумел произнести целую фразу, не прерываясь на вдох.

Письменные наставления я передал отцу Алексею и заставил его повторить главное: покой, питьё, питание, постепенное движение и немедленный поиск лекаря при возвращении жара. Священник выслушал без спора.

Дарья сунула мне в сумку хлеб, два варёных яйца и маленький горшок мёда. От платы я отказался. За последнюю неделю они и так скормили мне часть зимних запасов.

— Вы хоть весточку пришлите, когда до Петербурга доберётесь, — попросила она. — Батюшка прочтёт.

— Если найду человека, который едет обратно, пришлю. За мужем следи. Через неделю ему покажется, что он здоров и способен идти рубить лес. Привяжи к кровати, если потребуется.

— У нас верёвка крепкая найдётся.

Иван, сидевший возле печи, благоразумно промолчал. Отец Алексей проводил меня до околицы. Снег за неделю лёг плотнее, колеи замёрзли и держали копыта. Небо прояснилось впервые после метели.

— В столице куда подашься? — спросил священник.

— Сначала найду угол и конюшню. Потом попробую попасть в Медицинскую канцелярию, может быть и получится.

— Чужеземцев там хватает. Русские лекари на них сердятся, а всё равно зовут.

— Значит, постараюсь дать им ещё одну причину сердиться.

Он остановился у последнего плетня и перекрестил меня.

— Дорога после Твери тяжёлая. Держись почтового тракта и не уходи на зимники без проводника. Пусть Господь сохранит тебя.

— И вас. Ивана больше не крестите до полного выздоровления.

— Ступай уже, доктор. Пока я благословение обратно не взял.

Я тронул Карая. На повороте оглянулся. Отец Алексей всё ещё стоял у плетня, сложив руки на животе. За его спиной над избами поднимался дым.

Неделя обошлась мне почти в двести вёрст потерянного пути. Я мог злиться на деревню, на священника, на Ивана и на собственную неспособность проехать мимо. Злость всё равно ничего не меняла. Один человек остался жив. Для семи дней это был достойный результат.

Последний отрезок дороги занял ещё три недели. Москва осталась за спиной шумным и дорогим воспоминанием. В Твери я поменял подкову, в Торжке ждал расчистки тракта. Возле Вышнего Волочка пристал к почтовому обозу и перестал спрашивать дорогу у каждого встречного. Обоз шёл медленно, зато уверенно.

Карай похудел. Я тоже. Из пятнадцати рублей, полученных от Ефремова, осталось меньше девяти. Петербург приближался вместе с пониманием, что в столице деньги исчезнут быстрее дорожных вёрст.

Тридцать первого декабря обоз свернул к Царскому Селу, а я продолжил путь по Московской дороге.

До Нового года оставались сутки. Окрестности столицы встретили меня ровным холодом, белыми полями и неожиданным количеством людей. Навстречу тянулись сани, проезжали кареты, скрипели гружёные подводы. У Средней Рогатки стоял каменный путевой дворец. Чуть дальше дороги расходились, и столб с нарисованными руками указывал направления так понятно, что я едва не расчувствовался. После двух месяцев пути человеческая мысль о дорожном указателе казалась вершиной цивилизации.

Петербург угадывался впереди по дыму и далёкому гулу. Возле постоялых дворов мальчишки прибивали к воротам сосновые ветви. На крыльцах развешивали фонари, рабочие везли бочки со смолой и плошки для праздничной иллюминации. Кто-то уже запускал шутихи, пугая лошадей.

Все готовились веселиться. Я считал деньги и прикидывал цену комнаты.

Праздник мог подождать. Мне требовались жильё, стойло для Карая и работа. Письмо открывало дверь в Медицинскую канцелярию, хотя ещё предстояло выяснить, насколько широко. Чужеземный лекарь без проверяемого диплома вряд ли получит хорошую должность после одного разговора.

Оставался окольный путь: устроиться при госпитале, доказать умение и приблизиться к людям двора. Где-то в этом городе жила великая княгиня Екатерина Алексеевна. Через два года ей предстояло стать императрицей. Мне следовало оказаться рядом достаточно рано.

Пока я располагал только девятью рублями, уставшим конём и задницей, которая за дорогу приобрела форму седла.

В стороне от тракта хлопнул выстрел.

Карай дёрнул ушами, но шага не сбил. Я повернул голову. За придорожной рощей показались люди. Четверо мужчин стояли на вытоптанной площадке, ещё двое держали лошадей. Один из них заряжал пистоль. Второй убирал шомпол.

Охотники не выстраиваются друг напротив друга на расстоянии двадцати шагов.

Я натянул повод.

Дуэли запрещались настолько сурово, что дворяне проводили их подальше от караулов. Роща перед заставой подходила для этого лучше площади. Проезжающие предпочитали смотреть на дорогу.

Мне стоило поступить так же.

Вмешиваться до выстрела я не собирался. Подъехать и потребовать разойтись значило получить пулю от обоих. Всё же продолжить путь не сумел. В том, как держался один из дуэлянтов, было слишком много спокойствия, а в движениях второго — слишком мало контроля.

Первый оказался высоким, широкоплечим мужчиной лет двадцати пяти. Он снял тёмный кафтан и остался в мундире. Пистоль лежал в руке свободно. Даже издали было видно, что оружие ему привычно.

Его противник выглядел моложе. Он дважды вытер ладонь о полу кафтана, перехватил рукоять и тут же опустил ствол к земле. Лицо блестело от пота, хотя мороз щипал щёки. Секундант что-то шепнул ему и получил резкий ответ.

Я спешился и повёл Карая ближе, оставаясь у края рощи.

Один из секундантов встал между дуэлянтами, произнёс несколько слов и отошёл. Высокий поднял пистоль первым. Движение получилось быстрым и плавным.

Грохнул выстрел. С ветки посыпался снег. Молодой человек остался стоять. Пуля прошла выше его левого плеча. Высокий опустил разряженный пистоль и спокойно ждал.

Теперь стрелял его противник. Он поднял оружие обеими руками. Ствол дрожал, описывая короткие круги. Секундант тихо приказал целиться ниже. Палец на спуске дёрнулся раньше, чем пистоль остановился.

Второй выстрел слился с испуганным ржанием лошадей. Высокого развернуло. Он сделал шаг, попытался удержаться и рухнул на бок.

Я уже бежал.

— Я не хотел! — закричал стрелявший. — Господа, клянусь, я целил в сторону!

— Пистоль бросьте! — рявкнул я на ходу.

Он послушался. Оружие упало в снег. Секунданты склонились над раненым, один пытался поднять его за плечи. Я оттолкнул чужие руки и разрезал ножом штанину.

Пуля вошла в наружную часть правого бедра. Из небольшого рваного отверстия толчками била алая кровь. Под телом быстро расползалось красное пятно.

— В сумке на седле широкая петля с деревянной рукоятью! — крикнул я ближайшему секунданту. — Несите сюда. Второй пусть отправит слугу за доктором и закрытой каретой.

— Доктор живёт у ближней заставы, — сказал мужчина. — Федька, скачи к Андрею Павловичу!

Один из слуг вскочил в седло и понёсся к городу.

Я прижал рану ладонью выше отверстия. Высокий дуэлянт оставался в сознании. Лицо побледнело, губы сжались от боли.

— Ногу чувствуете?

— Чувствую превосходно. Можете спрашивать тише.

— Пальцами пошевелите.

Сапог качнулся. Стопа двигалась. Уже хорошо. Секундант принёс петлю. После Черкасска я возил готовый турникет поверх остальных инструментов. Две полосы плотного полотна, кожаная накладка, деревянная закрутка. Вид у приспособления был грубый, зато собирать его под чужим пистолем больше не требовалось.

Я наложил петлю высоко на бедро, проверил, чтобы ткань не собралась в узкий жгут, и повернул рукоять. Раненый резко втянул воздух. Кровь остановилась после третьего оборота.

— Держите закрутку, — приказал я секунданту. — Ни на палец не ослабляйте.

— Он ногу потеряет?

— Если будете задавать вопросы.

Выходное отверстие нашлось чуть ниже и ближе к задней поверхности. Кость сохраняла правильную форму, нога не стала короче и не вывернулась. Пуля прошла через мышцы навылет, задев сосудистую ветвь. Главная бедренная артерия, судя по положению канала и пульсу ниже раны, уцелела.

Шансы были хорошими. Требовалось быстро довезти пациента до стола.

— Вы лекарь? — спросил один из мужчин.

— Да. Дайте чистый платок.

Я прикрыл обе раны сложенным полотном. Потом увидел в снегу тёмную борозду за тем местом, где стоял раненый. На её конце лежал сплющенный свинцовый шарик. Пуля прошла через бедро, ударилась в мёрзлую землю и отскочила к корню.

Я поднял её и вытер снегом. Деформация оказалась небольшой: один бок приплюснуло, поверхность пересекали следы ткани.

— Поздравляю, — сказал я раненому. — Кость она пропустила. Главный сосуд тоже. Можете оставить на память.

Он протянул руку. Пальцы были холодными, но двигались уверенно.

— Четвёртая, — произнёс он, разглядывая свинец. — Начинается собрание.

— Следующие экспонаты лучше покупать у оружейника.

Стрелявший всё ещё стоял неподалёку, белый как снег.

— Григорий Григорьевич, я клянусь, не желал попасть. Вы сами видели, первый выстрел я принял.

Раненый повернул голову.

— Коли уж вышли стреляться, барон, поздно жаловаться на попадание. Уезжайте, пока караул не услышал пальбу.

— Я останусь и отвечу за всё.

— Тогда отвечать придётся ещё и за собственную глупость. Этого ни один судья не выдержит.

Барон посмотрел на секундантов. Те почти одновременно велели ему садиться на коня. Через минуту стрелявший скрылся за рощей вместе со своим спутником.

Я отметил про себя имя раненого. Григорий Григорьевич. Высокий артиллерийский офицер, спокойно собиравший пули из собственного тела. В Петербурге таких могло быть несколько. В истории — один особенно известный.

Со стороны заставы показались сани. На передке сидел слуга, рядом с ним — мужчина в тёмной шубе с медицинской сумкой. За ними шла закрытая карета. Доктор спрыгнул в снег ещё до полной остановки. Ему было около сорока пяти, широкое русское лицо обрамляли короткие бакенбарды. Он бросил взгляд на кровь, турникет и меня.

— Давно затянули?

— Меньше четверти часа. Пуля прошла навылет через наружную часть бедра. Кость цела, стопа двигается. После ослабления ожидаю кровотечение из мышечной ветви.

Доктор присел, прощупал ногу и коротко кивнул.

— В карету его. Турникет держать затянутым. Григорий Григорьевич, сегодня вы превзошли себя.

— Андрей Павлович, я лежу молча и почти не мешаю.

— В этом и состоит чудо. Кто сей господин?

— Лекарь с дороги, — ответил раненый. — Нашёл пулю быстрее, чем вы нашли рощу.

— Тогда лекарь едет с нами.

Доктора звали Андрей Павлович Лебедев. Это я узнал уже в карете, когда мы сидели по обе стороны раненого и придерживали турникет на ухабах. До его дома возле ближней заставы добрались за четверть часа.

Кабинет занимал половину первого этажа. В соседней комнате стоял крепкий стол, над ним висели две лампы. На полках лежали инструменты, банки с мазями и свёртки полотна. По меркам восемнадцатого века доктор был обеспечен прекрасно.

— Руки вымойте, — сказал я вошедшему слуге. — Потом несите горячую воду, чистые простыни и больше света.

Лебедев поднял бровь.

— В моём доме приказы обычно отдаю я.

— Тогда прикажите то же самое. Пока спорим, ткань на ноге мертвеет.

Он посмотрел на часы и кивнул слуге.

— Исполняй. Воду из котла, полотно из верхнего шкафа. Марью позови.

Мы перенесли раненого на стол. Лебедев дал ему немного опийной настойки. Григорий Григорьевич потребовал ещё и вина, но доктор запретил.

— Три раны при Цорндорфе я пережил без ваших запретов, — заметил пациент.

— Потому сейчас получили четвёртую и решили проверить моё терпение.

Цорндорф расставил имена по местам. Передо мной лежал Григорий Орлов. Пока ещё артиллерийский офицер без графского титула. Через два года ему предстояло поднять гвардию ради Екатерины.

Окольный путь к будущей императрице сам истекал кровью на столе. Эта мысль задержалась ровно до первого стона пациента. Историю следовало спасать теми же руками, которыми я спасал любого другого человека.

Лебедев ослаблял турникет медленно. На втором обороте из входной раны выступила кровь. На третьем она пошла сильнее, однако прежних толчков уже не было: давление упало, повреждённый сосуд частично сократился.

Я прижал его пальцем через рану, а доктор расширил вход вдоль мышечных волокон. Орлов стиснул зубы и вцепился в край стола. Двое слуг удерживали бедро. Лампы давали жёлтый дрожащий свет, от горячей воды поднимался пар.

— Вижу конец, — сказал Лебедев. — Нить.

Я подал шёлк. Доктор провёл его под сосудом тонким крючком и затянул. Кровотечение прекратилось. Турникет мы полностью распустили. Ниже раны сохранились тепло и пульс.

Дальше я удалил из выходного отверстия два обрывка ткани, промыл канал тёплой водой, затем обработал слабым винным спиртом края. Лебедев наблюдал внимательно.

— Зашивать будете? — спросил он.

— Края сведём одним стежком только там, где вы рассекли кожу. Пулевой канал оставим открытым. Внутри грязь и частицы одежды. Нужен отток.

— Согласен. Хотя многие лекари закрыли бы обе дыры пластырем.

— Через несколько дней получили бы жар и гной глубоко в бедре.

Мы вложили короткие полоски чистого полотна, наложили толстую повязку и закрепили ногу между двумя валиками. Вся работа заняла меньше часа. К концу Орлов побледнел ещё сильнее, но оставался в сознании и сумел обругать слугу, слишком туго затянувшего узел на простыне.

Крови он потерял много возле рощи. Во время операции её ушло удивительно мало.

— В ближайшие сутки лежать, пить понемногу, — сказал я. — Ногу держать выше. Повязку проверять каждый час. Если кровь пропитает все слои, давить сверху и звать доктора. При жаре, усиливающейся боли, дурном запахе или спутанности сознания вскрывать и очищать.

— Слышали? — спросил Орлов своих людей. — Новый лекарь уже распоряжается моей жизнью.

— Старую вы сегодня едва не выбросили в снег, — ответил Лебедев. — Пусть распоряжается тот, кто её поднял.

Оставлять раненого у доктора товарищи не захотели. Дуэль могла привлечь следствие, а дом Лебедева знали на заставе. Через полчаса к крыльцу подали закрытые сани с высоким кузовом. На дно уложили перину и одеяла. Я ещё раз проверил пульс на стопе, закрепил повязку и разрешил переносить.

Орлова вынесли четверо слуг. Уже у двери он подозвал меня движением пальцев.

— Как вас зовут, лекарь?

— Борис Петрович Сверидов.

— Где остановились?

— Пока нигде. В Петербург я ещё не въехал.

— Тогда Андрей Павлович вас найдёт. Он находит всех, кто портит ему спокойную жизнь.

— Завтра я сам приеду сменить повязку.

— Вот и договорились. Пулю оставляю себе. За ней тоже придётся следить.

Сани ушли по дороге к городу. За ними уехали секунданты и слуги. На дворе остались следы полозьев, несколько капель крови и Карай, которого успели привести из рощи.

Я собрал инструменты и потянулся за кафтаном.

— Борис Петрович, задержитесь, — сказал Лебедев.

Он стоял возле стола и рассматривал мой турникет. Полотно покрылось кровью, деревянная рукоять потемнела от влаги.

— Мне ещё нужно добраться до города до закрытия заставы.

— Доберётесь. Если бумаги у вас в порядке, я сам дам человека. Но сначала ответьте на несколько вопросов...