За воротами пахло мокрыми дровами, щами и давно не проветривавшейся одеждой. Дети отступили к стене, но не разбежались. Их было человек пятнадцать; другие лица смотрели из окон.

Герб на дверце кареты произвёл на них большее впечатление, чем мой камзол. Девочка с хлебной коркой поклонилась, мальчик рядом повторил за ней и едва не упал. Я успел подхватить его за локоть. Рука под тканью оказалась тонкой и горячей.

Девочка сказала, что Федька всегда был слабым, а нынче кашлял сильнее. Он попытался возразить и сразу закашлялся — влажно, глубоко. На сером рукаве осталось тёмное пятно без крови. Я присел, приложил ладонь к его лбу и попросил глубоко вдохнуть. Воздуха мальчику хватило лишь до середины вдоха.

Дверь дома распахнулась. На крыльцо вышла широкоплечая женщина в шерстяном платке. В одной руке она держала половник, другой отодвинула детей от меня.

— А ну в дом! Кто позволил к господину приставать? Вы что здесь делаете?

— Осматриваю мальчика.

— Без спросу? — Она прищурилась, заметила мою сумку и стала ещё сердитее. — Вы кто таков будете?

— Доктор. Борис Петрович Сверидов.

— Докторов к нам не звали. Настоятель ничего не говорил, попечитель тоже. Если вам кто обещал плату, ступайте к тому человеку. Здесь денег нет.

Федька снова закашлялся. Женщина притянула его к себе, словно я собирался взыскать долг с него.

— Мне ничего не обещали. Я увидел детей с улицы и хочу их осмотреть.

— За осмотр тоже платить надобно. В прошлый раз лекарь взял два рубля, ещё велел купить порошки. Мы три месяца эти два рубля вспоминали.

— Сегодня вспоминать будет нечего. Платы не возьму, порошков у меня пока нет. Позвольте начать с мальчика.

Она посмотрела на карету, на герб Шувалова, затем на извозчика. Тот сидел на козлах с лицом человека, который уже простился с полуденным обедом.

— От самого Ивана Ивановича приехали?

— Карета его. Я приехал по собственной глупости.

Женщина не поняла, следует ли улыбнуться. За её спиной в дверях прибавлялись дети.

— Бесплатных докторов не бывает, Борис Петрович.

— Считайте, что сегодня вы встретили настоящее чудо в моём лице. Во всяком случае, если я окажусь плохим доктором, то вы ничего не потеряете, кроме небольшого количества времени.

Она наконец отступила и представилась Агафьей Матвеевной. Я велел отвести Федьку к печи, дать тёплой воды и найти чистую ложку. Последнее требование ей не понравилось.

Прихожая оказалась тесной. Вдоль стены стояли лавки, над ними сушились рукавицы. Из большой комнаты вышли ещё два десятка детей. Кто-то сообщил, что господин станет слушать грудь, и возле меня мгновенно образовалась очередь.

Всего в доме жили пятьдесят восемь детей. Троих утром отвели на работы, одна девочка лежала. Я велел начать с неё, затем привести самых маленьких и всех, у кого были жар, сильная боль либо свежая рана. Остальных Агафья Матвеевна должна была разделить по жалобам. Она заметила, что жалуются здесь все, и получила право самой выбирать, кому хуже.

Комнату для осмотра нашли возле кухни. Я потребовал таз, горячую воду, мыло, чистые тряпки и бумагу. На весь дом имелась одна расходная книга, поэтому листы пришлось вырвать из собственной тетради.

Первой принесли шестилетнюю девочку. Она лежала, свернувшись, и не позволяла касаться живота. При осмотре выяснилось, что болел пах: там налился гноем большой нарыв. Лицо у девочки было бледным, температура высокой.

Агафья Матвеевна призналась, что девочка третий день лежала; всё лечение свелось к капустному листу. Я вернул лист кухне и потребовал кипячёную воду, полотно и помощницу: нарыв следовало вскрыть, пока гной не нашёл худшую дорогу сам.

Девочка услышала и заплакала. Я показал ей тонкий нож, потом убрал его за спину и спросил имя.

Девочку звали Дуней. Я честно предупредил, что будет больно, разрешил кричать и ругаться, однако попросил не бить ногами. Дуня сквозь слёзы призналась, что ругаться не умеет. Агафья Матвеевна, по моему мнению, могла научить после операции.

Старшая фыркнула, зато Дуня на мгновение перестала плакать. Нарыв я вскрыл одним движением, выпустил гной, промыл полость и оставил полоску полотна для оттока. Эфир ради такого вмешательства принёс бы больше риска, чем пользы. Девочка всё же пнула меня пяткой, а потом потребовала обещанной воды.

Дальше дети пошли один за другим. Я записывал имена, возраст, жалобы и будущие назначения. Следы заразной чесотки нашлись у десятерых из одной комнаты. Бельё требовалось кипятить, заболевших — расселить. Стены позволяли лишь первое.

Мальчику с распухшей после драки кистью я вправил два пальца и примотал их к соседним. Запрет работать правой рукой впервые заставил его обрадоваться доктору.

Другой подросток неделю держал руку у груди после падения с сарая. Сустав ещё удалось вернуть на место без разреза, хотя крик услышали в коридоре.

После крика очередь стала короче на шесть человек. Остальные решили не рассказывать о падениях. Я попросил передать, что заново ломаю лишь тех, кто врёт о боли. Очередь потеряла ещё двоих, и Агафье Матвеевне пришлось возвращать беглецов за воротники.

Большинству детей требовались еда, тепло, мыло и несколько недель без сырости. Рёбра проступали под кожей, дёсны кровили, за ушами прятались расчёсы. Каждый третий кашлял; в нескольких грудях я слышал хрипы и влажное бульканье.

Федьку уложили возле печи. После тёплой воды он дышал спокойнее, но жар не снизился. Справа внизу дыхание было слабее, под лопаткой слышались влажные хрипы. Я записал его первым в списке для повторного осмотра.

Я велел при ухудшении посылать за мной к Лебедеву, особенно если Федька начнёт синеть, путаться в словах или перестанет пить. Пока ему требовались тепло, вода, покой и постоянный присмотр. Малышам у печи предстояло спать теснее. Агафья Матвеевна хотела возразить, но Федька задремал, прижав к щеке ложку, и спор закончился.

Время я заметил, когда извозчик появился в двери. На его шапке растаял снег, лицо выражало сдержанную ненависть ко всему врачебному сословию.

— Борис Петрович, вы велели остановиться на четверть часа. Третий час пошёл, а от Ивана Ивановича дважды приезжал слуга.

— Скажите ему, что уеду после последнего ребёнка с жаром, кровью или сломанной костью.

Извозчик оглянулся на очередь и напомнил о корме для лошадей и обеде для людей. Я дал денег на овёс и два пирога.

Он ушёл, сообщив двери, что лекарям следует выдавать кареты без колёс. Вернулся с пирогами и вскоре сам держал мальчишке ногу, пока я промывал рассечённое колено.

Последнюю девочку я осмотрел уже после полудня. За ухом у неё была неглубокая рана от щепки. Я вынул кусок дерева, промыл рану и закончил список на сорок третьем имени. Остальные пятнадцать выглядели достаточно здоровыми, чтобы подождать до следующего приезда.

Агафья Матвеевна провела меня по дому. В спальнях кровати стояли вплотную. На некоторых спали по двое; самым маленьким стелили тюфяки на полу. В кладовой оставалось два мешка муки, крупа, сушёный горох и половина бочки капусты. Мяса не было. Рыбу давали, когда купцы жертвовали остатки, молоко — по большим праздникам.

Дом содержался пожертвованиями. Один купец починил крышу, графиня присылала свечи и полотно, настоятель собирал после службы. Иногда неизвестный благотворитель оставлял несколько рублей. Когда деньги задерживались, кашу варили жиже. Старшие терпели молча, младшие — громче.

Она сказала это без жалобы. Так сообщают о погоде, которую невозможно изменить. В одиночку я мог вскрыть нарыв, вправить сустав и составить длинный список. От худобы, тесноты и сырости мой саквояж не помогал.

— Через два дня привезу серную мазь, полотно и лекарства. Федьку проверю раньше, если пришлёте человека.

— Обещать легко, — ответила Агафья Матвеевна. — К нам многие входят с широкой душой. Потом душа сужается, когда купец показывает счёт.

— Тогда считайте, что я ничего не обещал. Просто оставьте список возле расходной книги.

Я отдал ей листы. Внизу приписал адрес Лебедева и имя Марьи, которая сумела бы найти меня даже в Тайной канцелярии. Агафья Матвеевна прочла первую страницу, провела пальцем по именам и впервые перестала смотреть на меня как на возможного мошенника.

Она удивилась, что я записал каждого осмотренного. Я указал на оставшихся и сообщил, что теперь придётся вернуться: тетрадь уже испорчена, следовало извлечь из неё пользу.

У ворот дети снова окружили карету. Мальчик с перевязанными пальцами поднял здоровую руку, Дуня показала язык из окна, а Федька остался у печи. Я сел, развернул остывший пирог и велел ехать к Шувалову.

Извозчик предложил по дороге поискать богадельню, госпиталь и раненую лошадь. Я велел ехать прямо к Шувалову, а возможную лошадь объехать как можно быстрее. Это распоряжение он впервые за день признал разумным.

В доме Шувалова меня ждали. Лакей встретил на ступенях и сообщил, что граф Гендриков справлялся обо мне четыре раза, Иван Иванович — три, а домашний врач предложил послать людей на поиски. Я спросил, сколько раз обо мне справлялась Варвара.

— Варвара Ивановна велели передать, что если вы не явитесь до обеда, они встанут сами.

— Самая убедительная угроза. Проводите меня к ней.

В комнате возле постели собралась вся семья. Иван Симонович стоял у окна, его супруга сидела рядом с дочерью. Шувалов и домашний врач расположились у стола. Последний посмотрел на мой рукав, испачканный гноем и кровью, и отступил.

— Вы опоздали на три часа, — сказал Гендриков.

— Зато вы оставили Варвару Ивановну в постели. Я опасался, что придётся ловить её на лестнице.

— Я почти встала, — сообщила она. — Маменька спрятала туфли.

— Разумное лечение. Иногда лучшие средства уже находятся в доме.

Я вымыл руки, сменил камзол на оставленный здесь халат и снял наружную повязку. Запаха не было. Донорское место под рыбьей кожей оставалось сухим. На плече и боку пересаженные полосы порозовели, края соединились с раной, при лёгком нажатии цвет уходил и возвращался. Кровь начала питать новую кожу.

Я проверил пульс, температуру, чувствительность пальцев и попросил Варвару осторожно шевельнуть кистью. Затем поддержал локоть и позволил отвести руку на несколько дюймов.

— Болит меньше, — сказала она. — Значит, кожа прижилась?

— Первые дни она пережила. Это очень хороший признак.

— Вы снова оставили себе путь для дурной новости.

— Путь оставляет сама рана. Я лишь не загораживаю его словами.

Иван Симонович подошёл ближе.

— Скажите прямо: опасность миновала?

— Главная — да. Воспаление ещё возможно. Часть краёв может погибнуть, рубцы останутся. Сейчас всё идёт лучше, чем я рассчитывал.

— А плечо? — спросила мать.

— Когда кожа окрепнет, начнём понемногу двигать рукой. Если лежать неподвижно месяц, рубец стянет плечо. Будет больно и медленно.

Варвара вздохнула и попросила хотя бы пересесть к окну. Я разрешил поднять изголовье и сидеть недолго, сохраняя руку на подушке. Для неё это прозвучало как освобождение из крепости.

Домашний врач признал, что вид лучше ожидаемого, и собрался представить наблюдение Медицинской канцелярии. Я потребовал приложить температуры, состояние ран и дозы эфира: одна рыба превратила бы отчёт в сказку. Осмотр закончился заменой полотна. Варвара выдержала её спокойно.

Когда женщины закончили устраивать подушки, Иван Симонович пригласил меня в библиотеку. Шувалов пошёл с нами. На столе уже лежали две бумаги, чернильница и кожаный кошель. По его толщине я понял, что разговор будет неприятным.

— Варвара жива, рука сохранена, лицо не пострадало, — начал Гендриков. — Лекарства, рыба, полотно и всё содержание оплачены нами. Теперь следует рассчитаться за вашу работу.

— Я ещё не закончил лечение.

— Потому вам заплатят сейчас за сделанное, а после выздоровления — отдельно.

Шувалов подвинул кошель ко мне.

— Иван Симонович определил триста рублей. Двести добавляю я. Пожар случился в моём доме, и вы спасли Варвару Ивановну вместе с честью хозяина.

Пятьсот рублей. Лебедев за спокойный год практики мог заработать примерно столько, если не брался за тяжёлые операции и не содержал при доме человека, который тратил деньги на стекло, крыс и эфир. Мне предлагали год чужого труда за несколько бессонных дней и риск, исход которого до сих пор зависел от капилляров толщиной с волос.

— Сумма чрезмерна, — сказал я.

— Вы дважды резали мою дочь, — ответил Гендриков. — Я видел, что осталось от её платья. Сумма мала.

— Тогда тем более оставьте её у себя.

Он нахмурился. Шувалов перестал улыбаться.

— Вы отказываетесь от платы? — уточнил хозяин.

— От этой платы.

— Назовите свою цену, — сказал Гендриков. — Чин, место при дворе, покровительство? Если просьба в моих силах, я исполню.

Настороженность в его голосе объяснялась просто: человек, отказавшийся от денег, собирался потребовать то, чего нельзя внести в расходную книгу. За дверью лежала молодая фрейлина. Семья успела представить достаточно странных и неприличных способов благодарности.

Я достал из кармана чистый лист, написал адрес дома призрения и протянул его Гендрикову.

— Отправьте пятьсот рублей сюда.

Он прочёл, перевернул бумагу и посмотрел на меня.

— Что это за место?

— Дом для сирых и оставленных детей. Пятьдесят восемь человек, два мешка муки и слишком мало дров. Сегодня я осмотрел сорок три ребёнка.

— Поэтому вы опоздали? — спросил Шувалов.

— Один мальчик лежит с горячкой и хрипами, у девочки был нарыв, ещё у нескольких свежие повреждения. Карета проезжала мимо, я решил воспользоваться этой возможностью и проверил их по чистоте душевной.

Гендриков постучал запиской по ладони.

— Вы понимаете, что пятьсот рублей для такого дома — огромное пожертвование?

— Для меня тоже. Разница в том, что мне удастся заработать себе на хлеб с маслом и без этого, а вот у этого приюта почти нет финансирования.

— Хотите, чтобы деньги передали от вашего имени?

— Лучше от имени Варвары Ивановны. Пусть при дворе помнят её помощь детям вместо пожара. Это хорошо сработает на её имя.

Шувалов тихо рассмеялся.

— Вы спасли мою честь во второй раз и снова распорядились ею без спроса.

Гендриков спросил, кто помешает растащить пожертвование. Я предложил его приказчику проверить расходную книгу и оплатить припасы напрямую. Шувалов приписал к адресу распоряжение своему управляющему: муку, крупу, мясо, дрова, мыло и полотно доставят сразу, часть денег оставят на врача и лекарства.

— Этого достаточно? — спросил он.

— На первое время. Потом снова стану приставать к людям с широкой душой.

Гендриков убрал записку во внутренний карман. Недоверие осталось, но теперь относилось скорее к моему здравому смыслу.

— Я привык платить долги, Борис Петрович. Считайте, что этот остался за мной.

— Лучше считайте его уплаченным. Иначе однажды я могу воспользоваться вашей привычкой.

— После сегодняшнего отказа даже интересно, чего вы попросите.

Мне тоже было интересно. Близость к семье фрейлины и Шувалову стоила дороже пятисот рублей, особенно в год, когда двор готовился сменить хозяина. Однако превращать лечение Варвары в торговлю я не хотел. Просьбы пригодятся позже, когда будут касаться страны, а не моего кошелька.

Я простился с Гендриковыми, оставил домашнему врачу порядок наблюдения и забрал у Шувалова чистый камзол. Комнату в его доме сохранили за мной, но ночевать там сегодня я не собирался. Варвара могла обойтись без моего взгляда несколько часов, Лебедев — вряд ли.

К его дому мы добрались в сумерках. Извозчик остановил карету и заметил, что впервые за четыре дня привёз меня туда, куда было приказано с утра. Я дал ему лишний гривенник за детей и пирог.

Дверь открыл сам Лебедев. Он оглядел карету, мой новый камзол и пустые руки.

— Живой. А Марья уже решила, что вас оставили при дворе навечно.

— За что меня так ненавидит Марья?

— Она приготовила ужин, и он третий раз остывает. Входите. Мне нужно рассказать вам, какую славу вы устроили на мою голову.

Марья поставила передо мной щи, хлеб и потребовала съесть всё до последней ложки. Лебедев сел напротив и довольно потёр ладони.

— О фрейлине уже знает половина Петербурга.

— Половина была в доме Шувалова. Это не новость.

— Вторая половина знает от первой. У сегодняшнего пациента племянник служит поварёнком в богатом доме. Говорят, вы вырастили фрейлине новую кожу из рыбы.

— Через неделю скажут, что хвост тоже вырос.

— Важно другое: поварёнка сегодня расспрашивали люди из покоев государыни.

Ложка остановилась у моего рта.

— Кто именно расспрашивал?

— Имени он не знает. Велели повторить, как загорелось платье, кто сбил огонь и почему девушка не кричала во время ножа.

— До Елизаветы Петровны?

— До её покоев — совершенно точно. А там слухи движутся быстрее слуг. Вы спасли фрейлину, не испортили ей лицо и применили средство, которое уже обсуждает канцелярия. Государыне о вас либо доложили, либо доложат завтра.

Лебедев ожидал радости. Я видел лишь ещё одну дверь, которая открывалась слишком близко к престолу и Тайной канцелярии одновременно.

— Вы хмуритесь, — заметил он. — Другой лекарь отдал бы год дохода за такую известность.

— Сегодня я как раз отказался от годового дохода.

— От чего отказались?

Я рассказал о пятистах рублях и доме призрения. Лебедев дослушал, поставил кружку и попросил повторить сумму. После повтора он долго смотрел на меня.

— Вы отдали пятьсот рублей чужим детям.

— Я их не успел получить. Отказаться от чужих денег проще.

— На пятьсот рублей можно купить дом.

— В доме уже живут пятьдесят восемь детей. Осталось купить им еду.

— Борис Петрович, когда я подобрал вас на дороге, вы казались опасным человеком. Теперь понимаю: вы просто разорительны.

— Деньги были Гендрикова и Шувалова. Разорятся они нескоро.

Лебедев покачал головой, но спорить перестал. Вместо этого спросил о детях, записал имя Федьки и пообещал утром послать Марью с лекарствами. За жалобами на моё безумие скрывалось привычное решение помочь.

Я доел щи и только тогда заметил календарь возле окна. Марья каждый день зачёркивала прошедшее число. До конца февраля оставалось совсем немного.

Я провёл в Петербурге несколько недель. За это время усыпил человека эфиром, привлёк внимание канцелярии, Шувалова и, возможно, самой императрицы. Всё это казалось движением, пока я не посчитал оставшиеся месяцы.

Елизавета Петровна умрёт в конце декабря по здешнему календарю. Пётр Фёдорович получит корону и почти сразу остановит войну, вернёт Фридриху завоёванное русской кровью и приготовится воевать ради Голштинии. У меня оставалось меньше десяти месяцев, чтобы приблизить Екатерину, убедить Орлова и не попасть под следствие раньше времени.

— Что вы считаете? — спросил Лебедев.

— Сколько больных успею спасти.

— С вашим усердием — бесчисленное множество.

Я посмотрел на зачёркнутые числа. Мне предстояло найти придворных и офицеров, которые окажутся рядом с престолом в решающий день. Лечить их было легче, чем объяснить, от какого позора я собираюсь спасти Россию. Впервые оставшиеся десять месяцев показались коротким сроком.