Первые карпы прибыли за час до рассвета, и все шесть оказались мёртвыми. Рыбу разложили на медном подносе в бывшей гостиной. Ещё вечером здесь стояли музыканты, теперь вдоль стен тянулись столы с тазами, склянками и кипячёным полотном. Варвара спала в соседней комнате после опия. В доме говорили шёпотом, словно громкий голос мог причинить ей новый ожог.

Я посмотрел на карпа, которого принесли вскоре. Его можно было пустить в суп, но вот для работы не годился по причине своей кончины, причём сильно раньше сегодняшнего дня, судя по потемневшим жабрам.

— Кто их выбирал?

Управляющий Шувалова поклонился и сообщил, что рыбу купили у лучшего поставщика. Тот клялся: карпы ещё вечером ходили в садке.

— Вечером они могли ходить хоть в церковь. Мне нужны живые сейчас. Отправьте людей сейчас же.

— В такой час лавки закрыты, Борис Петрович.

— Мне вас учить, как делать срочные покупки? — я тяжело выдохнул. — Всучите деньги и купите всю живую рыбу. Карпов, щук, лине́й — кого найдут.

— Для больной следует приготовить уху? — спросил домашний врач.

Он простоял рядом всю ночь, недовольный тем, что его отставили в сторону. Теперь явился в свежем камзоле, принёс коробку с мазями и смотрел на меня с явным презрением.

— Больной пока нельзя давать уху. Рыба нужна мне.

— Зачем хирургу живая рыба?

— Когда понадобится ваша помощь, я объясню.

— Я служу в этом доме девять лет. Варвара Ивановна — фрейлина государыни, а не нищая из госпиталя, на которой дозволено испытывать любую выдумку.

— Именно потому вы сейчас выйдете или вас выведут.

Домашний врач решил, что ослышался. Ломоносов, стоявший у окна с моими записями, даже не поднял головы.

— Иван Иванович распорядился помогать вам, — произнёс врач. — Он не давал вам права удалять меня от больной.

— Считайте, что он поднялся на ранг выше до того момента, пока мы не исправим сегодняшнюю проблему.

Врач побледнел и шагнул ближе. Я закрыл ладонью коробку с мазями. Дверь открыл Шувалов — он тоже не спал и успел сменить праздничный камзол на тёмный домашний.

— Вам отказано в помощи? — спросил он врача.

— Мне отказано даже в объяснении.

— Борис Петрович, это необходимо?

— Поверьте, у меня нет ни малейшего желания шутить сегодня.

Шувалов задержал взгляд на мне, затем попросил домашнего врача ждать в библиотеке. Тот собрал коробку так резко, что внутри звякнули склянки.

— Когда всё закончится, мы продолжим разговор, — сказал он.

— Если всё закончится хорошо, продолжайте его сколько угодно.

Дверь закрылась. Ломоносов перевернул страницу и заметил, что при дворе я осваиваюсь быстрее, чем обещал.

— Вчера я лишился возможности спокойно есть рыбу. Сегодня — домашнего врача. Пока двор приносит одни убытки.

— Вы ещё не видели счёт за карпов.

Живого линя доставили через половину часа, потом ещё двух. Рыба билась в кадке и расплёскивала воду на паркет. Я осмотрел кожу, выбрал самую крупную и велел оглушить ударом по голове. Управляющий спросил, что приготовить из остального, но получил приказ держать рыб живыми до вечера.

Только после этого я объяснил порядок. Чешую снимали тупой стороной ножа. Кожу отделяли широкими полосами, не касаясь внутренней поверхности пальцами. Жир и остатки мяса приходилось соскребать особенно тщательно. Полосы промывали в нескольких водах, затем переносили в разведённый винный спирт.

— Долго держать в спирте? — спросил Ломоносов.

— Слишком мало — останется грязь. Слишком долго — основа станет жёсткой. Первые полосы вынем через полчаса, остальные позже. Сравним прочность.

— Сравним на больной?

— На рану попадёт лучшая. Остальные растянем, промоем и оставим в тепле. Если появятся запах или муть, не используем ни одной.

Ломоносов записал время погружения. Он не пытался вмешиваться в выбор, хотя каждое моё распоряжение превращал в опыт с числами. К восходу у нас имелись четыре пригодные полосы. Они сохраняли гибкость, не рвались при лёгком натяжении и пахли только спиртом.

Варвара проснулась от того, что женщины начали менять простыни. Боль вернулась раньше ясного сознания. Она сжала здоровой рукой край подушки и потребовала сказать, где находится отец.

— За ним послали ночью, — ответил Шувалов. — Дорога задержала гонца. Он скоро будет здесь.

— Значит, вы начнёте без него?

— Начну с вашего разрешения, — сказал я. — Мне нужно убрать отслоившуюся и явно погибшую кожу, затем закрыть рану временным покровом.

— Рыбьей кожей, как вы говорили вчера?

— Вы хорошо слушали вчера.

— Я плохо спала. Что вы сделаете с моей кожей потом?

Я объяснил, что красные и чувствительные участки могли зажить сами. Бледные места на боку и плече вызывали сомнение. Сегодня я не стану иссекать их глубоко: первые часы обманывали даже опытного хирурга. Через несколько дней станет видно, где сохранилось кровообращение.

— А эта кожа рыбы прирастёт ко мне?

— Русалкой вы не станете, — хмыкнул я.

— Вы обещаете, что будет меньше боли?

— Обещаю сделать всё, чтобы её уменьшить. Полностью избавить вас от неё способна только Смерть.

Варвара посмотрела на прикрытые полотном тазы, где ждали прозрачные сероватые полосы. Отвела взгляд она только после того, как убедилась, что я не собираюсь смягчать ответ.

Эфирный аппарат поставили у изголовья. Огонь погасили ещё перед приготовлением материала, ставни раскрыли. Ломоносов проверил маску, склянку и часы. Вмешиваться в мои действия он не собирался; дыхание Варвары становилось его единственной работой.

— Когда усну? — спросила она.

— Сначала появится шум в ушах. Считайте вслух.

— До какого числа?

— Если дойдёте до ста, Михаил Васильевич признает своё поражение.

— Я признаю плохой эфир, — возразил Ломоносов. — Поражений за мной не водится и счёт открывать не собираюсь.

На четырнадцати Варвара сбилась, на семнадцати перестала отвечать. Ломоносов приподнял её нижнюю челюсть и начал собственный счёт. Пульс оставался частым, но ровным.

Я снял вчерашнее полотно. Там, где пузыри лопнули, ткань прилипла к влажной поверхности. Её отмачивали тёплой кипячёной водой. Ножницами я срезал свободные лоскуты эпидермиса, щипцами убрал волокна платья и остановился у каждой сомнительной границы. Глубокая обработка в первый день могла отнять ткань, ещё способную выжить.

На шее выступала кровь от лёгкого прикосновения — хороший признак. Плечо кровило местами. На боку оставались два бледных участка, почти нечувствительных до эфира. Их я очистил лишь сверху и отметил очертания в журнале.

— Дыхание реже, — сказал Ломоносов. — Двенадцать за минуту.

— Уберите маску. Воздух.

Он отвёл маску, повернул голову Варвары и продолжил считать. Через минуту частота выросла. Я промыл рану и разложил подготовленные полосы рыбьей кожи внутренней стороной вниз. Они прилипали к влажной поверхности, повторяя плечо и изгиб бока. Края закрепил редкими стежками там, где здоровая кожа позволяла, сверху положил мягкое полотно и широкую повязку без сильного давления.

— Заканчиваю. Эфир больше не давайте.

— Она получила меньше Вешнякова, — сказал Ломоносов.

— В ней массы меньше, причём разительно. Запишите результат, на будущее пойдёт.

Варвара открыла глаза, когда мы убирали инструменты. Она попыталась коснуться плеча, но женщина перехватила руку.

— Рыба уже на мне?

— Уже.

— Значит, мне нельзя есть линя, чтобы не обидеть родственников?

— В ближайшие часы вам вообще нельзя есть.

Боль оставалась, однако исчезло мучительное ощущение открытой раны. Я дал малую дозу лауданума, проверил дыхание и дождался, пока Варвара снова уснёт. Только тогда Шувалов сообщил, что семья приехала.

Граф Иван Симонович Гендриков вошёл в библиотеку первым. Высокий, широкоплечий, в мундире, он меньше всего походил на человека, которого остановит закрытая дверь. Следом появилась мать Варвары и молодой офицер, назвавшийся её братом. Домашний врач стоял у окна и успел сообщить им достаточно, чтобы объяснение началось с обвинения.

— Вы покрыли мою дочь рыбьей кожей без согласия семьи? — спросил граф.

— С согласия вашей дочери.

— Ей четырнадцать лет. Она была испугана, ранена и одурманена опием.

— Согласие она дала. Моё вмешательство требовалось срочно, так что ждать вас не было никакой возможности.

Граф потребовал немедленно отвезти Варвару домой. Я отказался снять повязку ради дороги и перечислил опасности, стараясь объяснить, что сейчас у неё самое лучшее положение из возможных.

— Чистое бельё прилипнет к ожогу, — сказал я. — А достойный уход вчера предлагал масло и снег.

— Следите за словами, — произнёс брат Варвары.

— Я слежу за раной. За словами можете следить вы.

Молодой человек рванулся вперёд. Шувалов встал между нами, а граф остановил сына одним движением руки, сам оставаясь совершенно спокойным.

— Допустим, она останется, — сказал Иван Симонович. — Когда вы вернёте ей прежний вид?

— Никогда.

Мать Варвары побледнела. Шувалов попросил меня говорить осторожнее, но осторожная формулировка не меняла сути. Я описал два вероятных исхода. Красные участки могли закрыться сами. Глубокие, если подтвердится их гибель, заживут грубым рубцом, стянут плечо и останутся заметными у основания шеи. Другой путь требовал пересадки собственной кожи Варвары.

— Откуда вы намерены её взять? — спросил граф.

— С наружной стороны бедра, немногим выше края чулка. Если в ближайшее время придворная мода сильно не изменится, то донорское место никто не заметит, кроме её будущего мужа.

— Вы хотите изрезать здоровое тело девочки, которой предстоит выйти замуж?

— Иного выхода нет.

— Никаких новых опытов. Пусть плечо заживёт само.

— Заживёт, — согласился я. — Рубец станет плотным, потянет руку вниз и, возможно, не даст поднять её выше груди. Зато бедро останется нетронутым. Будущий муж наверняка оценит предусмотрительность, когда ваша дочь не сможет сама причесаться. И это не самое страшное. — я принялся загибать пальцы. — Шрам может утянуть кожу сильнее, и это потянет за собой лицо. Это раз. Красота девушки пострадает ещё сильнее, что помешает её службе при дворе. Это два. Во дворе пойдут пересуды о внешности девушки, что сильно повлияет на её эмоциональное состояние. Это три. Дальше продолжать?

Граф шагнул ко мне и схватил за край камзола. Брат снова оказался рядом. Ломоносов не двинулся с места — он наблюдал так же спокойно, как у эфирной маски.

— Вы забываетесь, лекарь.

— Я стараюсь, чтобы вы запомнили. Целая кожа под платьем не вернёт движение руке и не скроет рубец над воротом. Вы просите меня выбрать худший исход ради места, которое никто не увидит, кроме, собственно говоря, того самого будущего супруга.

— Вы гарантируете, что пересаженная кожа приживётся?

— Не просите у меня невозможного.

Пальцы на моём камзоле сжались сильнее, и шов возле ворота затрещал. Граф, кажется, услышал его тоже.

— Тогда как вы смеете настаивать без уверенности в результате?

— Потому что иной вариант почти определён. К тому же я доктор, а не шарлатан, потому говорю вам прямо о всех проблемах.

Мать Варвары спросила, сколько боли придётся перенести дочери. Первую операцию она уже выдержала под эфиром. Вторую можно было провести так же; донорское место будет болеть после пробуждения, зато само взятие кожи Варвара не почувствует.

— Вы уже усыпляли её этим средством? — спросил граф.

— Михаил Васильевич следил за дыханием. Всё записано по правилам канцелярии.

— Я отвечаю за подачу эфира, — сказал Ломоносов. — Опасность была замечена вовремя, пробуждение прошло спокойно.

Граф отпустил мой камзол. Поддержка Ломоносова подействовала лучше моих объяснений, хотя окончательного согласия я всё равно не получил.

— Решение примет Варвара Ивановна, когда сможет выслушать нас без опия, — сказал я. — Вы вправе советовать ей. Заставить меня резать её против воли не вправе никто, как и требовать отказа вместо неё.

— Она ребёнок, — возразила мать.

— Достаточно взрослая, чтобы жить с результатом нашего решения.

Разговор продолжился возле постели после полудня. Варвара выслушала отца, потом меня и задала только два вопроса: будет ли видно место на бедре в придворном платье и сможет ли она снова поднимать руку.

— Донорское место останется под бельём, — ответил я. — Движение плеча пересадка должна сохранить лучше, но заниматься рукой придётся долго.

— Кожа точно моя? Рыбьей на всю жизнь не останется?

— Только ваша.

— Тогда я согласна, — быстро определилась девушка и перевела взгляд на графа. — Батюшка, не смотрите так. Замуж меня выдавать вам, а рукой жить мне.

Иван Симонович долго молчал, затем потребовал ещё раз назвать все опасности. Я назвал: кровотечение, воспаление, гибель пересаженных участков, новый рубец на бедре, повторная операция. После этого он дал согласие. Благодарности в его голосе пока не было, зато появилась готовность исполнять распоряжения. Для начала хватало и этого.

Следующие четыре дня рыбья кожа оставалась на месте. На красных участках она держалась плотно и подсыхала по краям. Под ней не нарастали боль и жар, запаха не появилось. Варвара впервые позволила сменить наружное полотно без слёз и объявила, что готова простить линям их происхождение.

Два бледных участка на боку и плече не изменились. При снятии покрытия они почти не кровили. Граница погибшей ткани стала отчётливой. На пятый день я назначил пересадку.

Комнату снова освободили от огня и лишних людей. Мать Варвары осталась за ширмой; две женщины открыли только наружную сторону бедра, всё остальное закрыли простынями. Ломоносов занял место у изголовья.

— Сегодня до ста считать не стану, — сказала Варвара. — В прошлый раз вы всё равно помешали.

— Да-да.

Она уснула на пятнадцати. Я удалял погибшую ткань тонкими слоями, пока вся поверхность не начала давать мелкие точки крови. Слишком глубокий срез обнажил бы жир и лишил трансплантат питания; слишком осторожный оставил бы мёртвый слой. На плече потребовалось больше времени, чем на боку.

Затем перешёл к бедру. Широкое лезвие шло почти параллельно коже. Помощница натягивала её двумя чистыми полотнами, а я снимал тонкие полосы — достаточно прочные, чтобы перенести щипцами, и достаточно тонкие, чтобы они смогли получить питание от раны. Донорская поверхность выступила ровной росой крови. Её закрыли подготовленной рыбьей кожей и полотном.

— Дыхание ровное, — сообщил Ломоносов. — Пульс чаще.

— Крови потеряла немного. Уменьшите эфир и продолжайте считать.

Полосы собственной кожи я уложил на очищенные участки без натяжения. Между ними оставил узкие щели для отделяемого. Края закрепил тончайшей нитью, которую удалось найти у Шувалова, затем накрыл влажным полотном и мягкой повязкой. Пока трансплантаты лежали белыми клочками и ничем не доказывали будущей жизни.

— Закончено, — сказал я. — Теперь всё решит кровоснабжение.

— Значит, опять ждать, — отозвался Ломоносов.

— Хирургия большей частью состоит из работы. Остальная часть — ожидание последствий.

Варвара проснулась без рвоты, но на боль в бедре пожаловалась раньше, чем вспомнила о плече. Я дал ей малую дозу лауданума и запретил лежать на правом боку. Граф Гендриков выслушал отчёт, поблагодарил меня сухим поклоном и спросил, когда станет известен результат.

— Первые признаки — через два-три дня. Окончательно рано судить и через неделю.

— Вы умеете назначать сроки, которые нельзя проверить сразу.

— Болезни делают то же самое. Я лишь перевожу.

После пересадки Шувалов выделил мне комнату рядом с Варварой, карету и постоянного извозчика. Комнатой я почти не пользовался. Утром ехал к Вешнякову, который уже пытался работать лёжа; оттуда — в канцелярию, к Берестову и ещё двум больным, потом возвращался менять наружные повязки и проверять запах, жар, боль и цвет кожи.

— Вы опять спали в дороге, — сказал извозчик на третье утро, когда карета остановилась у дома Шувалова.

— Я только закрыл глаза.

— От самой канцелярии. Дважды будил на поворотах, чтобы головой стену не разбили.

— Значит, вы исполнили обязанности помощника. Сегодня поедем медленнее.

— Сегодня вы снова уснёте.

Он оказался прав. Я засыпал между двумя мостами, просыпался от остановки, входил к очередному больному и некоторое время вспоминал, какое сейчас утро. Дни различались состоянием ран. У Вешнякова вернулся аппетит. У Берестова заживал разрез. У Варвары на второй день пересаженные полосы перестали быть мертвенно-белыми; под ними не скапливалась кровь, края держались.

Это ещё не означало успеха. Кожа могла погибнуть на третий или четвёртый день, воспалиться, сдвинуться при одном неловком движении. Я заставлял Варвару лежать почти неподвижно, а она каждый раз спрашивала, сколько ещё часов осталось до свободы.

На четвёртое утро после пересадки я ехал из канцелярии к Шувалову. За ночь выпал свежий снег. Колёса вязли в серой каше, лошади шли шагом, и я впервые не спал: перед глазами стояли розовые точки на пересаженной коже. Они могли означать начало приживления. Могли оказаться последней краской перед гибелью.

Карета замедлилась возле невысокого каменного дома при церкви. У ворот толпились дети в одинаковых серых рубахах. Старшие таскали поленья, двое малышей делили корку хлеба, ещё одна девочка держала за руку мальчика, который едва стоял на ногах. Над дверью висела доска: дом призрения для сирых и оставленных.

Я смотрел на девочку и видел другую — худую, десятилетнюю, под белым светом операционных ламп. Осколок лежал между лёгким и сердечной сумкой. Четыре часа я вынимал его, останавливал кровь и убеждал себя, что успел. После той операции мне всадили нож в живот, и я открыл глаза уже в чужом теле, среди людей, для которых чистые руки казались причудой.

— Остановите, — сказал я.

Извозчик натянул вожжи и оглянулся через плечо, ожидая другого приказа. Лошади продолжали медленно тянуть карету вдоль ограды.

— Борис Петрович, до Шувалова осталось меньше четверти часа. Вы сами велели не задерживаться.

— Варвара спит, повязку раньше полудня не тронут. Остановите у ворот.

— Вы хотите выйти именно здесь?

— У самых ворот. Дальше я пойду пешком.

Карета встала. Дети у ворот перестали делить хлеб и уставились на герб Шувалова. Я открыл дверцу, ступил в снег и направился к дому призрения.