Вместе мы выбежали на улицу, почти не касаясь ступеней. К тому мгновению, когда я оказался снаружи, служителя правопорядка пришлось догонять.

— Далеко? — спросил я, лёгким бегом догнав его у перекрёстка.

— У Синего моста. Там цирюльник комнату снимает и медициной понемногу занимается. Сегодня слуга человека к нему привёз, потом шум послышался. Внутри двое лежат, хозяин пропал. Один мёртвый, второй вроде дышал.

У перекрёстка ждали полицейские сани. Возница погнал лошадь сразу, едва мы уселись, и полозья запрыгали по замёрзшим колеям. Мой спутник представился капралом Гаврилой Сысоевым. Бурое пятно на его воротнике оставил слуга погибшего: тот пытался поднять хозяина, перепачкал руки и вцепился в первого, кто вошёл.

— Когда их нашли? — спросил я. — Сколько прошло времени?

— С четверть часа, может, больше. Хозяин дома послал мальчишку в полицию.

— Окна открыли? — спросил я. Сысоев покачал головой. Он боялся, что цирюльник вернётся и обвинит их в пропаже вещей, поэтому комнату заперли, возле двери оставили солдата. — Там чем-нибудь пахло? Постарайтесь вспомнить точно, даже если запах показался обычным.

— Водкой, лекарствами. Сладко ещё. Будто яблоки в погребе сгнили. Раньше я такого не чуял.

Вот тут я чуть не выругался и рявкнул вознице, чтобы тот торопился. Благо дом стоял в переулке за Мойкой, зажатый между двумя лавками. Сама комната оказалась на втором этаже, снималась второй год с исправной оплатой, отчего хозяин не сильно интересовался происходящим за дверьми.

Третьяков видел его около часа назад. Павел Семёнов сбежал вниз без шапки, оттолкнул служанку и исчез во дворе. Никто его останавливать не стал: мало ли чего торопится, но и сыск был не моим делом, отчего я взбежал по лестнице и рванул дверь на себя. В нос тут же ударил запах эфира. Пришлось намотать на лицо смоченное полотенце и войти внутрь, заранее предупредив, что если упаду, то за мной входить бессмысленно и нужно выбивать окна снаружи.

Я задержал дыхание и вошёл. Комната была длинной и тесной. Посередине стоял стол с привязанным к нему мужчиной, возле печи лежал второй человек. На полу блестела разлитая жидкость. Я прошёл к окну, сорвал задвижку и толкнул обе рамы наружу. Морозный воздух ворвался внутрь, поднял бумаги и заставил лампу мигнуть.

До неё оставалось три шага. Поднимать лампу было опаснее, чем погасить. Я набросил на стекло мокрое полотенце, прижал его и дождался, пока пламя исчезнет. Потом распахнул второе окно, вернулся к помощнику и ухватил его под мышки.

Он оказался совсем молодым, худым, в заляпанном фартуке. Тело безвольно тянулось по полу, голова запрокидывалась, каблуки цеплялись за доски. Возле порога мне помог Сысоев. Вдвоём мы выволокли парня на площадку и положили на снятую с петель дверь чулана.

— Одеяло под него. Голову набок. Остальные вниз, здесь нужен воздух, — распорядился я. — И уберите лампы со всей лестницы.

Толпа отступила на несколько ступеней. Сысоев остался рядом, купец застыл у стены и крестился. Я разрезал ворот рубахи помощника, положил пальцы на шею. Пульс находился с трудом: частый, слабый, временами пропадающий под пальцами. Дыхание напоминало редкие судорожные вздохи.

Рот был забит рвотой. Я обмотал пальцы полотном, разжал зубы рукоятью ложки и вычистил всё, до чего сумел добраться. Из глотки потянулась слизь с тёмными кровяными прожилками. Парень не кашлянул и даже не дёрнулся.

Я выдвинул его нижнюю челюсть, запрокинул голову и снова прислушался. Воздух прошёл с хрипом, грудь едва поднялась, затем застыла. Я попросил Сысоева удерживать челюсть и вытянул язык через сложенное полотно.

— Он умрёт? — спросил капрал. Голос у него стал тише, чем в доме Лебедева.

— Если будете отвлекать, узнаем быстро. Держите крепче и считайте вслух промежутки между вдохами.

Сысоев начал считать. Дошёл до двенадцати, затем грудь помощника дрогнула. Следующего вдоха не было до пятнадцати. Кожа вокруг губ оставалась серой, ресницы не шевелились.

Я зажал ему нос и выдохнул воздух в рот через чистый край полотна. Грудь поднялась. После второго выдоха из глотки снова донёсся влажный звук. Пришлось повернуть парня на бок, очистить рот и начать заново.

Толпа за спиной притихла. В восемнадцатом веке возвращать дыхание рот в рот считали то ли неприличием, то ли бессмысленной забавой. У меня не было времени объяснять, что приличия плохо заменяют кислород.

После нескольких вдохов пульс исчез. Я проверил шею ещё раз, приложил ухо к груди и начал давить ладонями на нижнюю часть грудины. Доска под телом скрипела, Сысоев сбивался со счёта, купец молился уже вслух. Тридцать нажатий, два вдоха. Потом снова.

На втором круге под пальцами мелькнул слабый толчок. На третьем помощник вздрогнул всем телом, закашлялся и выбросил на полотенце остатки рвоты. Я сразу повернул его набок. Кашель вышел тихим, мучительным, зато стал первым звуком, который действительно принадлежал живому человеку.

— Тише, парень. Дыши, — сказал я, удерживая его голову. — Больше от тебя пока ничего не требуется.

Я велел отнести его вниз, уложить на бок возле открытого окна и одного не оставлять ни в коем случае. На вопрос же о том, что делать с самим посетителем, я просто покачал головой, но наверх поднялся, пусть и по цвету лица можно было понять, что порог смерти он перейти успел.

Мужчине на столе было около двадцати пяти. Хороший камзол расстегнули, кружевное жабо лежало на стуле, светлые чулки оставались чистыми. Кожаные ремни удерживали запястья и бёдра. Судя по царапинам на коже, перед смертью он всё же пытался вырваться.

Тело уже остывало. Пульса не было, зрачки не реагировали на свет из окна. На нижней стороне шеи и возле ушей проступили тёмные пятна. Реанимация здесь лишь сломала бы рёбра покойнику.

Во рту зияла лунка на месте верхнего коренного зуба. Крови вытекло мало: несколько пятен на салфетке и тонкая дорожка на щеке. Зато глубже, возле глотки, лежала густая смесь крови и рвоты. Веки были припухшими, губы посинели.

— Зубом убили? — спросил Сысоев. Он стоял у окна и старался дышать только наружным воздухом.

— Щипцы сделали свою работу. Убило всё остальное. Он уснул слишком глубоко, его вырвало, а следить за дыханием оказалось некому.

— Помощник был рядом. Значит, он и должен был следить за господином.

— Ага, но и сам он от смеси пострадал.

Я развязал один ремень и осмотрел руку покойного. Ногти посинели, на пальцах не было крови. Под столом стоял таз, почти пустой. Возле него валялись щипцы с целым зубом между губками. Работа, ради которой всё затевалось, заняла бы у опытного цирюльника меньше минуты. Для смерти времени понадобилось больше.

На табурете у изголовья стояла машина. Кто-то попытался повторить мой аппарат по чужому описанию и тем материалам, которые нашлись поблизости. Медный сосуд соединили кожаным рукавом с жестяной маской. Внутрь набили губку, пропитанную жидкостью. Воздух должен был проходить через сосуд при каждом вдохе, однако отдельного отверстия для свежего воздуха не имелось. Человек снова и снова вдыхал содержимое мешка вместе с эфиром и собственным выдохом.

К крышке привязали карточку. Чернила расплылись от попавшей жидкости, но слова читались ясно: «Машина для безболезненного врачевания, устроенная по способу доктора Сверидова».

Я сорвал карточку и спрятал в карман прежде, чем Сысоев повернулся. Поступок был малодушным, зато имя на вещественном доказательстве могло превратить вызванного лекаря в соучастника быстрее, чем я успел бы произнести слово «подделка». Сначала требовалось понять, откуда они узнали достаточно для сборки машины.

Сам аппарат скрыть всё равно было невозможно. Сысоев подошёл ближе, рассмотрел маску и спросил, похожа ли она на изъятое у меня устройство. Я ответил, что сходство есть лишь в замысле. Телега тоже похожа на карету, если смотреть со стороны лошади.

— Значит, цирюльник сам придумал? — Капрал прищурился. — Удобно получается.

— Если бы он придумал сам, оставил бы отверстие для воздуха. Здесь собрали пересказ, пропустив каждое место, где следовало думать.

Возле машины стояли три склянки. Две были пусты, третья оставалась закупоренной наполовину. Я смочил жидкостью край полотна и сразу почувствовал жжение на пальцах. Эфир испарился быстро, оставив влажный след и едва заметную маслянистую кайму. Чистый препарат так себя вести не должен.

Запах тоже выдавал примеси. Сквозь знакомую сладость пробивалась кислота, рядом ощущалось что-то тяжёлое, почти сивушное. Перегонку торопили, жидкость плохо промыли и, скорее всего, не отделили воду. Павел Семёнов создал смесь, действие которой менялось от каждой ложки.

Я поставил склянку обратно и вытер пальцы мокрой тканью. Кожа покраснела. Даже короткого прикосновения хватило, чтобы понять: в дыхательные пути покойного вместе с эфиром отправили остатки кислоты.

— Это ваше лекарство? — спросил Сысоев.

Я качнул головой:

— Скорее похоже на моё.

Я согласился и попросил прежде найти все бумаги цирюльника. Если он действительно работал по чужим заметкам, там могли остаться имена следующих пациентов.

Мы начали с письменного стола. В верхнем ящике лежали счета за пиявок, порошки, крепкое вино и новые щипцы. Во втором нашлись письма от должников, два вырванных зуба в бумажных свёртках и кошелёк с серебром. Человек, собиравшийся бежать заранее, деньги бы забрал. Значит, Павел Семёнов понял, что натворил, только после смерти пациента.

Под стопкой старых объявлений обнаружилась тонкая тетрадь. Несколько страниц занимали описания больных, затем почерк менялся. Новый писец писал быстро, сокращал слова и оставлял широкие поля. Я узнал фразы раньше, чем понял источник.

«Доктор Фишер показал, что пары сладкого купоросного масла погружают больного в бесчувствие...» Дальше шло описание маски, стеклянного сосуда и наблюдения за дыханием Берестова. Некоторые слова передали неверно, числа перепутали, предупреждения сократили до двух строк. Всё выглядело как запись, сделанная со слов человека, который присутствовал на заседании Медицинской канцелярии и продавал копию тому, кто туда не попал.

Я перелистнул страницу. Возле нарисованного сосуда стояли пометки Павла Семёнова: сколько купоросного масла взять, сколько винного спирта добавить, как долго греть. Часть цифр он исправлял дважды. Последняя запись сообщала, что жидкость пришлось гнать ночью, поскольку господин Ладыгин обещал двойную плату за удаление зуба без боли.

Под ней находились две короткие строки. Почерк оставался ровным, словно речь шла об обычных расходах.

«Опыт первый. Мещанин Григорий Белов. Спал, кричал мало, очнулся исправно».

«Опыт второй. Пётр Артемьевич Ладыгин. Коренной зуб».

Я посмотрел на молодого дворянина. Второй опыт закончился на столе. Удача с первым пациентом убедила цирюльника, что все ошибки простительны. Такой вывод люди делали охотнее любых расчётов.

Дальше шёл список на ближайшие дни. Купцу собирались вправлять вывих, отставному поручику — удалять камень, ещё двум посетителям — рвать зубы. Возле каждого имени стояла сумма. Павел Семёнов уже принимал задатки и обещал сон без страданий.

Сысоев прочитал список через моё плечо и тихо выругался. Он забрал тетрадь, завернул в чистую бумагу и прижал печать. Я не спорил. Здесь находилось достаточно сведений, чтобы искать цирюльника, писца и людей, которым он успел продать смесь.

Снизу позвали: помощник пришёл в сознание. Мы нашли его в хозяйской гостиной. Парня уложили на ковёр возле окна, накрыли двумя одеялами и сунули к ногам тёплые кирпичи. Он дрожал, кашлял и смотрел вокруг совершенно бессмысленно. Хозяйка сидела рядом с тазом и отодвигалась при каждом его движении.

Я опустился на колени, проверил пульс и дыхание. Воздух входил в обе половины груди, справа слышался влажный хрип. После рвоты часть содержимого могла попасть глубже, поэтому считать его спасённым было рано.

— Как зовут? — спросил я. — Ответь полным именем и не торопись.

— Матвей... Матвей Корнеев, — выдавил он между вдохами. — Я у Павла Семёнова в ученье.

— Что помнишь последним? Начни с приезда господина и ничего не пропускай.

Матвей закрыл глаза. Хозяин велел держать маску, пока господин перестанет дёргаться. Ладыгин уснул быстро, но вскоре начал хрипеть. Павел Семёнов решил, что тот просыпается, и добавил жидкости на губку. Потом господина вырвало. Помощник снял маску, наклонился над ним и сам почувствовал дурноту.

— Окно почему не открыли? — спросил я. — Лампу зачем оставили гореть?

— Хозяин велел закрыть. От холода господин мог простыть, а с улицы люди заглядывали. Про огонь он ничего не говорил.

Матвей начал кашлять. Я повернул его набок и подождал, пока приступ закончится. На полотенце появилась жидкая слизь без свежей крови. Это давало некоторую надежду.

— Где Павел Семёнов взял записи? — продолжил Сысоев. — Кто принёс тетрадь?

Парень помнил худого молодого человека в канцелярском кафтане. Тот приходил вечером, долго торговался с хозяином и ушёл с деньгами. Имени Матвей не слышал. Спустя два дня Павел Семёнов начал собирать машину, уверяя, что столичные учёные уже всё испытали, а разрешения нужны только тем, кто боится заработать самостоятельно.

— Жидкость он сам изготовил? — спросил я. — Кто помогал при перегонке?

— Я держал сосуды. Первый раз всё было прозрачное. Нынче мутилось, но господин приехал раньше. Хозяин сказал, что сойдёт.

После этих слов Матвей отвернулся и заплакал. Слёзы текли молча, плечи тряслись под одеялом. Ему едва исполнилось семнадцать, и несколько минут назад он сам лежал рядом с мёртвым. Вины это не отменяло. Только делало её сложнее.

Я попросил Сысоева отложить допрос до вечера. Парню требовались тепло, покой и постоянный присмотр. При усилении одышки его следовало немедленно доставить к Лебедеву. Капрал согласился после того, как я пообещал письменно перечислить признаки ухудшения.

В передней появился слуга Ладыгина. На его манжетах засохла кровь, лицо стало белее снега. Он спросил, можно ли везти господина домой и что говорить матери. Ни один университет не учил отвечать на вторую часть.

Я объяснил, что Пётр Артемьевич умер до нашего прибытия. Зуб удалили успешно, но во время сна дыхательные пути закрылись рвотой и кровью. Слуга слушал, не мигая, затем спросил, мучился ли хозяин.

— Сознания он, вероятнее всего, не вернул, — сказал я. — Страх и боль пришлись на минуты до сна. После он уже ничего не понимал.

Это было всё утешение, которое позволял осмотр. Слуга поклонился и ушёл наверх вместе с двумя людьми. Вскоре над лестницей раздался женский крик: приехала родственница погибшего. Дом окончательно перестал быть местом, где можно спокойно собирать показания.

Сысоев распорядился вынести тело, опечатать комнаты и выставить караул. Я напомнил, что разлитую жидкость нельзя смывать возле огня и что печь сегодня лучше не топить. Капрал записал предупреждение на обороте старого счёта, потом посмотрел на меня с подозрением.

— Вы слишком хорошо знаете, что здесь делали, Борис Петрович. Подьячему это не понравится.

— Мне самому не нравится сильнее. Аппарат собирали по рассказу о моей операции. Если хотите узнать источник, ищите писца, присутствовавшего при заседании или получившего протокол.

— А если цирюльник учился у вас? Подьячий наверняка начнёт именно с этого вопроса.

— Тогда ему пришлось бы знать хотя бы одно правило из тех, которые он нарушил. Найдёте Павла Семёнова — спросите, видел ли он меня прежде. Ответ вас разочарует, зато сократит запись.

Сысоев хмыкнул. Он велел солдату проводить Матвея в полицейскую часть, как только тот сможет сидеть, и пообещал прислать за мной подьячего. Я оставил адрес Лебедева и поднялся в последний раз.

Эфирный запах почти исчез. Мороз успел покрыть инеем края лужи, бумаги лежали под снегом, который надуло через окно. Пустая маска на конце кожаного рукава смотрела в потолок. Рядом темнели ремни на столе и аккуратно вырванный зуб.

Я провёл первую операцию над Берестовым без разрешения. Разница казалась очевидной: я знал, чего опасаться, следил за каждым вдохом, держал рядом помощь и остановился, когда дыхание исчезло. Для погибшего Ладыгина эта разница уже ничего не значила. Его убила копия моего способа, собранная по словам моего помощника и проверенная чужим первым успехом.

Секрет больше мне не принадлежал. Возможно, никогда и не принадлежал. Эфир открыли задолго до моего рождения, стекло выдували без моих советов, врачи искали способ выключить боль веками. Я лишь соединил известные части раньше положенного времени и решил, что сумею удержать результат в одной комнате.

Закрытая дверь оказалась плохим замком. Сквозь неё прошли слухи, затем протокол, чертёж и обрывки предупреждений. Самые важные части потерялись первыми. Так всегда случалось с пересказами: чудо сохранялось, цена исчезала.

В кармане шуршала карточка с моим именем. Я достал её и снова прочитал надпись. Павел Семёнов продавал не эфир. Он продавал способ доктора Сверидова, уже признанный успешным в чужом пересказе. Если завтра в другом конце Петербурга погибнет ещё один человек, фамилия на новой карточке останется той же.

Можно было требовать запрета, искать писца и запирать записи под двумя печатями. Это остановило бы Павла Семёнова, если его поймают. Следующий цирюльник соберёт машину по слухам, а следующий аптекарь перегонит жидкость по запаху. Каждый удачный опыт станет рекламой, каждая смерть — поводом прятать тело.

Оставался другой путь. Сделать правильный способ доступнее подделки. Описать очистку, проверку каждой партии, подачу свежего воздуха, наблюдение за дыханием и действия при рвоте. Потребовать, чтобы эфир применяли только обученные люди и при свидетелях. Для этого нужны были лаборатория, печать и учреждение, которое я ещё вчера считал главным препятствием.

Этим учреждением могла стать только Медицинская канцелярия. Признание вышло неприятным. Бюрократия продолжала тормозить работу, профессора продолжали защищать свои кресла, Иван Сергеевич продолжал собирать сведения с улыбкой вежливого палача. Однако только у них имелись весы, люди и право разослать правила дальше одной петербургской улицы.

Я вернулся к Сысоеву и попросил передать Фишеру: утром ему понадобятся протокол заседания, список всех писцов, имевших к нему доступ, и время для разговора. Капрал спросил, с чего Медицинская канцелярия станет выполнять просьбы человека, которого вчера едва не признала шарлатаном.

— Потому что сегодня у неё появился первый труп, — ответил я. — Если промедлим, он останется первым только по счёту.