Ломоносов исчез в снежной завесе, а я ещё некоторое время стоял посреди улицы, сжимая в кармане бумажку с адресом. Ветер пробирался под ткань, пронзая одежду, но уходить не хотелось. Утро вышло динамичным, и знакомство с Михаилом Васильевичем стало, пожалуй, самым результативным со времени моего переселения в это тело.

Обмен, предложенный учёным, выглядел опасным. Все полезные знакомства в Петербурге почему-то начинались с угрозы, ареста или огнестрельной раны. Возможно, столичное общество просто не знало иных способов представиться.

Я наконец двинулся к дому Лебедева, за последние недели превратившемуся одновременно в жильё, больницу и мастерскую. Ноги за время заседания и прогулки успели замёрзнуть, желудок напоминал, что утренний чай остался нетронутым рядом с Иваном Сергеевичем, а собственный аппарат теперь лежал под печатью коллегии. Радоваться следовало осторожно, но причины для радости всё же имелись.

На углу возле закрытой табачной лавки сидел человек. Деревянная скамья стояла под узким навесом, поэтому снег почти не доставал её. Мужчина наклонился вперёд, упёр локти в колени и тяжело дышал сквозь стиснутые зубы. На таком морозе люди садились лишь по двум причинам: ноги больше не держали либо идти становилось некуда.

На нищего он не походил. Тёмно-зелёное пальто было сшито из хорошего сукна и аккуратно подогнано по плечам, серебряные пуговицы тускло блестели под снегом. Сапоги давно носили, однако чистили тщательно. Рядом лежала трость с костяным набалдашником, возле лавки ждал молодой слуга, растерянный и явно не знавший, чем помочь хозяину.

Я прошёл ещё несколько шагов и остановился. Мужчина прижимал правое предплечье к животу, удерживая его левой рукой. Правый рукав был короче левого и заканчивался кожаным чехлом возле запястья.

— Вам дурно? — спросил я, возвращаясь к скамье.

Мужчина поднял голову. Ему было около сорока, хотя глубокие складки у рта и седина на висках прибавляли ещё несколько лет. Лицо оставалось породистым и твёрдым даже сейчас. Глаза быстро прошлись по моему кафтану, рукам и кошельку на поясе.

— Если вы предлагаете водку, молитву или чудесную мазь, ступайте дальше, — произнёс он. — Всё это уже пробовали, иногда одновременно.

Разговаривал он ясно, без пьяной рыхлости и попытки вызвать жалость. Такой пациент нравился мне заранее, хотя обещать что-либо было рано.

— Я лекарь. Для начала предлагаю осмотр.

— Лекарь на улице без саквояжа?

— Саквояж утром арестовали вместе с хозяином. Хозяина уже отпустили, судьба инструмента пока под вопросом.

Угол его рта дрогнул. Боль тут же вернула лицу прежнее выражение. Мужчина закрыл глаза и сильнее сжал правое предплечье. Я сел рядом, оставив между нами пол-локтя.

— Где болит?

— В ладони.

Я посмотрел на пустой короткий рукав. Он заметил мой взгляд и откинул кожаный чехол. Кисти не было. Культя заканчивалась чуть выше лучезапястного сустава неровной светлой полосой. Рана зажила давно: сухая кожа обычного цвета, никакой припухлости, трещин или свежих потёртостей. Через середину рубца тянулось небольшое втяжение. Хирург сделал столько, сколько умел и позволили обстоятельства.

— Могу коснуться?

Мужчина кивнул, предупредив, что выше рубца чувствительность сохранена. Я согрел пальцы дыханием и осторожно ощупал культю. Кожа оставалась холодной после улицы, воспаления не было. Надавливание на рубец вызывало неприятное покалывание, но та боль, которая согнула пациента на скамье, от прикосновения почти не менялась.

— Теперь больнее?

— Так же. Большой палец тянет к мизинцу, остальные свело. Ногти входят в ладонь, будто я сжал кулак и не могу разжать. Пальцев нет четвёртый год, а ногти, проклятые, растут исправно.

Диагноз был понятный. Нервы, которые прежде приносили сведения от кисти, никуда не исчезли. Мозг продолжал ждать от них сигналы и хранил карту отсутствующей руки, что и приносила фантомные раны. И чем дальше развивалось оружейное искусство, чем больше становилось ранений от осколков, тем больше становилось ветеранов, испытывающих такую фантомную боль. Но вот как её лечить — даже моё время не объясняло.

— Когда лишились кисти?

— Под Гросс-Егерсдорфом. Прусское ядро забрало ладонь. Я ещё удержался в седле, хотя толку от этого оказалось мало. Кавалерист без правой руки годится разве что рассказывать, как следует воевать другим.

Он представился Петром Алексеевичем Вельяминовым, отставным ротмистром. После ранения Вельяминов выжил, получил отставку и с тех пор объехал врачей Петербурга, Москвы и Риги.

Лечили его старательно. Пускали кровь, ставили пиявок на плечо, натирали культю камфорой и скипидаром, давали опий, велели купаться в холодной воде и держать руку над горячими углями. Один немецкий доктор нашёл болезнь в селезёнке, другой посоветовал жениться. Последнего Вельяминов запомнил особенно хорошо, поскольку был женат уже двенадцать лет.

— Опий помогает? — спросил я.

— Заснуть помогает. Потом просыпаюсь с тем же кулаком. Иногда боль отпускает на неделю, иногда возвращается трижды за день. Нынче прихватило в санях. Я велел остановиться, потому что дома дети. Не люблю, когда они видят меня таким.

С хирургической точки зрения делать здесь было нечего. Культя сформирована терпимо, кожа цела, признаки невромы при грубой проверке отсутствовали. Можно было повторить опий, предложить тепло, массаж, новую мазь и присоединиться к длинной очереди людей, которые уже брали с него деньги.

Вместо этого я смотрел на его левую кисть. Пальцы сжимали трость. В отполированном набалдашнике расплывалось кривое отражение руки. И тут идея пришла совершенно неожиданно. Зеркальный ящик. Отражение здоровой руки обманывало мозг, позволяя увидеть отсутствующую конечность и разжать её.

— Пётр Алексеевич, я не могу обещать, что вылечу вас. Причины вашей боли лежат выше рубца, а возможно, и выше плеча.

— Голову мне уже лечили, — сухо сообщил он. — Бритый затылок и три нарыва ничем не помогли.

— Я говорю о том, как тело помнит руку. У меня есть одна мысль. Она покажется вам глупой, зато не требует крови, огня и лекарств.

Вельяминов открыл глаза. Приступ понемногу слабел, хотя пальцы левой руки всё ещё белели на трости. Я назвал адрес Лебедева и попросил приехать завтра утром до общего приёма. Если опыт не поможет, он потеряет час и получит право добавить меня к списку столичных дураков.

— Плату берёте вперёд? — поинтересовался ротмистр.

— После. И лишь за пользу.

— Молодой человек, такие слова разорят вас быстрее любой ошибки.

— Поэтому Андрей Павлович не доверяет мне вести счёт.

Он повторил адрес слуге и позволил помочь себе подняться. Когда Вельяминов взялся за дверцу саней, новый спазм прошёл по отсутствующей кисти. Лицо его побелело, однако ни звука он не издал.

Я дождался, пока сани скроются за поворотом, и продолжил путь. В кармане по-прежнему лежал адрес Ломоносова. За последний час у меня появился ещё один опыт, который стоило бы ему показать лишь после того, как он сработает.

Лебедев встретил меня в передней. За время моего отсутствия он успел представить по очереди тюрьму, пытку, ссылку и тайное убийство, причём последнее почему-то казалось ему самым вероятным. Увидев меня целым, Андрей Павлович сначала обнял меня, затем оттолкнул и потребовал объяснений.

Я рассказал о заседании, Ломоносове и оставленном под печатью аппарате. Про предложение лаборатории умолчал до тех пор, пока мы не закрыли дверь кабинета. Лебедев выслушал, сел в кресло и несколько мгновений молча смотрел на меня.

— Вас утром увезли солдаты, — наконец произнёс он. — К вечеру вы возвращаетесь знакомым Михаила Васильевича. Я начинаю бояться оставлять вас одного.

— Правильное нежелание. Завтра будет ещё один пациент.

Доктор прикрыл глаза. Узнав про отсутствующую кисть и боль в ней, он заметно успокоился: болезнь хотя бы не грозила взрывом, пожаром или новой комиссией. Спокойствие исчезло, когда я попросил зеркало из его спальни.

— То самое, которое мы вчера тащили к операционному столу?

— Оно достаточно высокое, а раму можно снять.

— Оно стоило сорок два рубля и ехало из Венеции дольше, чем вы добирались из Праги.

— Вот и проверим, чего стоят итальянцы против русской медицины.

Андрей Павлович заявил, что русская медицина прекрасно обходилась без участия его спальни, но согласился, перенеся ту в мастерскую, где вынули из тяжёлой рамы. Для ящика подошли доски, оставшиеся после изготовления футляров под турникеты. Я велел Фоме принести пилу, тонкие рейки и мягкую ткань, затем мелом наметил размеры. Короб получался длиной в две ладони, с открытым верхом и двумя отделениями. Зеркальная пластина вставала посредине вертикально. Вельяминов должен был положить здоровую руку перед стеклом, а культю спрятать за ним.

Со стороны левого глаза отражение покажется правой кистью. Мозг увидит две руки, хотя одна будет существовать лишь в стекле.

Лебедев обошёл стол и посмотрел внутрь. Устройство явно не произвело на него впечатления.

— Вы собираетесь лечить человека его отражением?

— Считайте, что так. Иногда решение лежит на поверхности.

Объяснение доктора не удовлетворило, зато плотницкая работа увлекла. Он потребовал обить края сукном, чтобы пациент не оцарапал культю, и предложил сделать в торцевой стенке полукруглые вырезы. К полуночи короб стоял на столе. Зеркало удерживали четыре рейки, щели закрывала тёмная ткань, а внутренние доски я натёр воском, чтобы руки скользили свободно.

Проверить устройство пришлось на себе. Я сел точно напротив перегородки, спрятал правую руку и положил левую перед зеркалом. Отражение послушно превратилось в правую. Когда я пошевелил пальцами, на короткое мгновение возникло странное чувство, будто спрятанная кисть тоже двинулась.

— Фокус, — заключил Лебедев. — Хороший, однако всё равно фокус.

— Главное, чтобы им легче стало.

— А если не станет?

— Вернём зеркало в спальню и забудем разговор.

Вельяминов приехал раньше назначенного времени. За окнами только серело, Марья растапливала печи, а Фома ещё протирал снег в передней. Ротмистр вошёл без слуги, снял кафтан и сразу заметил деревянный короб на столе.

Ночь он почти не спал, и это отразилось на лице. Под глазами легли тёмные круги, движения стали резкими. Правое предплечье Вельяминов держал прижатым к груди, словно боялся задеть невидимые пальцы о мебель.

— Вот ваша мысль? — спросил он. — Ящик и зеркало?

— Ещё понадобятся две руки. Одну вы принесли, а дальше — моя забота.

Шутка прошла мимо. Вельяминов сел, позволил снять кожаный чехол и положил левую кисть в ближнее отделение. Я передвинул короб, добиваясь правильного угла. В зеркале появилась правая рука с целыми пальцами, лежавшая точно там, где должна была находиться утраченная.

Ротмистр замер. Его взгляд остановился на отражении.

— Уберите зеркало.

Он резко отдёрнул здоровую руку. Отражение исчезло. Стул скрипнул по полу, Вельяминов поднялся и прижал культю к груди.

— Пётр Алексеевич, боль усилилась?

— Я сказал, уберите эту дрянь.

Лицо его налилось кровью. Злость прикрывала испуг, и делала это плохо. Лебедев двинулся к зеркалу. Я остановил его жестом и остался сидеть. Если сейчас нависнуть над Вельяминовым вдвоём, он уйдёт.

— Вы знали, что это отражение, — сказал я. — Всё равно на мгновение увидели свою руку.

— Именно поэтому я велел убрать.

— Что почувствовали?

Вельяминов не ответил. Он смотрел на пустое отделение, тяжело дыша. Я ждал, пока гнев даст место любопытству. Военные часто терпели боль лучше, чем беспомощность, а сейчас он впервые увидел действие, которое мог совершить сам.

— Пальцы словно дёрнулись, — признал он наконец. — Все разом. Потом кулак сжало ещё сильнее.

— Значит, голова поверила глазам хотя бы на мгновение. Этого мы и добивались.

— Вы обещали облегчение, Борис Петрович.

— Этого и добиваюсь.

Ротмистр посмотрел на дверь. До неё оставалось шесть шагов, и никто не собирался его удерживать. Я предложил вернуть чехол, выпить чаю и уехать. Попытку можно было повторить через неделю либо никогда. Вельяминов медленно сел.

— Что требуется делать?

— Положить обе руки. Культю спрячьте за зеркалом. Смотрите только на отражение и повторяйте движения, которые я покажу.

При слове «культя» он напрягся. Правое предплечье осталось возле груди.

— Она не любит тесных мест.

— Внутри достаточно пространства, края закрыты сукном. Я не стану касаться вас без предупреждения.

— Дело не в краях. Когда двигаю остатком руки, пальцы сжимаются сильнее.

Вот чего он боялся. Чтобы спрятать предплечье за зеркалом, требовалось опустить плечо и разогнуть локоть. Такое движение уже запускало знакомый спазм. Вельяминов предпочитал неподвижность, потому что любое действие подтверждало присутствие мучительной кисти.

Я снял собственный кафтан и закатал правый рукав до локтя. Сев рядом, положил обе руки на стол и медленно сжал пальцы.

— Сейчас ваша отсутствующая ладонь уже сжата. Хуже сделать трудно. Попробуем дать ей обратный приказ. Если боль станет нестерпимой, вы поднимете предплечье, и мы остановимся.

— Приказ, — повторил он с горечью. — Я четыре года приказываю ей разжаться.

— До сих пор глаза докладывали, что руки нет. Сегодня они сообщат другое. Возможно, голова наконец поверит хотя бы одному из вас.

Вельяминов поднёс культю к вырезу, остановился и снова отнял. Со второй попытки край рукава коснулся сукна. На третьей он вытянул предплечье за зеркалом и положил его на доску.

Я поправил его плечи. Здоровая кисть легла по другую сторону точно на такой же высоте. В отражении перед Вельяминовым находились две целые руки.

— Смотрите на правую, — попросил я. — Сначала только шевельните указательным пальцем.

Левый указательный палец дрогнул. Зеркальный правый повторил движение. Под тканью короткого рукава напряглись мышцы предплечья.

— Что-нибудь чувствуете?

— Будто палец двигается внутри кулака. Места ему нет.

— Не тяните силой. Ещё раз, медленнее.

Мы повторили движение. Потом добавили средний палец, безымянный, мизинец. Большой Вельяминов трогать отказался: именно его, по ощущениям, вдавило в середину ладони. Я не настаивал. Первые несколько минут мы занимались пальцами, которых не существовало, и следили за настоящей левой рукой.

Пот выступил у ротмистра на висках. Он дышал часто, временами закрывал глаза, и тогда я просил снова посмотреть в зеркало. Без зрения упражнение превращалось в прежнюю бесплодную попытку.

— Теперь сожмите левую руку, — сказал я. — Настолько, насколько уже сжата правая.

Пальцы медленно собрались в кулак. В стекле сжалась правая кисть. Вельяминов выругался сквозь зубы и попытался выдернуть культю, однако удержал её внутри. Он смотрел. Костяшки левой руки побелели, большой палец лёг поверх указательного. Я попросил ослабить давление совсем немного. Кулак в зеркале разжался на четверть.

Вельяминов судорожно вдохнул. Взгляд его метнулся ко мне и сразу вернулся к зеркалу.

— Мизинец отпустило.

Лебедев у окна перестал дышать громче пациента. Я поднял ладонь, предупреждая его молчать. Любое торжество сейчас разрушило бы внимание.

— Продолжайте. Смотрите на пальцы и раскрывайте их по одному.

Здоровая кисть дрожала. Мизинец выпрямился, следом безымянный. Средний застрял на половине движения. Вельяминов начал торопиться, лицо исказилось от боли.

Я велел вернуть пальцы в прежнее положение и остановиться. Он зло посмотрел на меня, но выполнил. Мы начали снова, медленнее. На этот раз каждый палец двигался отдельно, будто ротмистр заново учился владеть рукой после долгой болезни.

Средний палец разогнулся. Вельяминов прошептал, что ноготь вышел из ладони. Затем освободился указательный. Самым последним оставался большой, прижатый поперёк несуществующей кисти.

— Он не двигается, — сказал ротмистр. — Словно прибит.

— Поверните левую ладонь вверх. Очень медленно.

Он развернул руку. Зеркальная кисть открылась навстречу его взгляду. На коже не было следов, которых он ждал четыре года. Большой палец слегка отодвинулся.

Правое предплечье дёрнулось за стеклом. Вельяминов вскрикнул и тут же рассмеялся одним коротким выдохом.

— Пошёл. Сукин сын пошёл.

Мы отвели большой палец до конца. Потом Вельяминов раскрыл всю ладонь и прижал её к воображаемой поверхности стола. Отражение показывало спокойную правую руку с широко расставленными пальцами.

Несколько мгновений ничего не происходило. Ротмистр не шевелился, только смотрел в зеркало. Потом плечи его опустились. С лица ушло напряжение, державшее его с момента появления в доме.

— Боли нет, — произнёс он так тихо, что я сначала решил, будто ослышался. — Ладонь лежит открытая. Я её чувствую, но она больше не болит.

Лебедев подошёл ближе и спросил, уверен ли он. Вельяминов повернул голову, и отражённая кисть исчезла из центра взгляда. Испуг мгновенно вернулся. Я попросил снова смотреть на зеркало и несколько раз спокойно согнуть и разогнуть пальцы. Боль не возвращалась.

Это ещё не означало излечения. Эффект мог продержаться час, день или исчезнуть на лестнице. Мозг получил убедительную картинку, однако четыре года привычки одним утром не стирались.

Я показал Вельяминову, как повторять упражнение дома. Короб он мог заказать любому столяру, зеркало требовалось высокое и ровное, движения — одинаковые и неторопливые. При усилении боли следовало остановиться, дать руке покой и попробовать позже.

— Сколько я вам должен? — спросил он, всё ещё рассматривая отражение.

— Сегодня нисколько. Сначала посмотрим, вернётся ли приступ.

Вельяминов убрал руки из короба. Правая культя показалась из-за зеркала, и он невольно отвёл взгляд. Спазма не возникло. Ротмистр несколько раз согнул локоть, поднял предплечье и осторожно прижал к груди. Лицо оставалось спокойным.

— Вы нашли боль в зеркале и там её оставили, — сказал он.

Ротмистр поднялся, надел кожаный чехол и протянул мне левую руку. Рукопожатие вышло крепким. На пороге Вельяминов задержался и пообещал прислать столяра за размерами ящика. Заодно он намеревался привезти плату, поскольку лечение, за которое лекарь отказывается брать деньги, создавало дополнительные подозрения.

Фома проводил его к саням. Через открытую дверь в переднюю ворвался холодный воздух, донёсся стук трости о ступени и спокойный голос ротмистра. Я опёрся ладонями о стол.

Напряжение отпускало медленно. Опыт сработал почти так, как я помнил, и именно это пугало сильнее неудачи. Память из другой жизни снова выдала готовый ответ, но объяснить каждый шаг я не сумел бы ни Ломоносову, ни профессорам, ни самому Вельяминову. Лебедев стоял перед зеркалом и поочерёдно прятал руки за перегородку.

— Человек четыре года чувствовал сведённые пальцы, — задумчиво произнёс он. — Вы показали ему отражение, и пальцы разжались. Где же тогда была болезнь?

— В том месте, куда мы пока не умеем заглядывать.

— В душе?

— В голове. С душой пусть разбираются люди с лучшим образованием.

Доктор хотел спросить ещё, но из передней донеслись быстрые шаги. Дверь распахнулась прежде, чем Фома успел объявить посетителя.

На пороге появился полицейский нижний чин в тёмно-зелёном мундире и промокшей от снега треуголке. Он снял её, тяжело перевёл дыхание и оглядел нас. Лицо у него было серым, возле воротника темнело бурое пятно. Кровь успела подсохнуть и принадлежала явно другому человеку.

— Доктор здесь живёт? — спросил он. — Нужен лекарь. Сейчас же.

Лебедев шагнул к двери, однако сверху позвала Марья. Берестову с утра стало жарче, и оставлять его после камнесечения доктор не собирался. В доме уже ждали ещё трое больных, один с распухшим горлом и затруднённым дыханием.

— Я не могу уйти, — сказал Андрей Павлович. — Объясните, что случилось.

Полицейский посмотрел на меня. Он всё ещё сжимал треуголку обеими руками, и костяшки пальцев побелели.

Я взял со стола перевязочную сумку, проверил ножницы и пузырёк со спиртом. Зеркальный короб остался рядом с двумя отражёнными пустыми отделениями.

— Я пойду. Расскажите по пути.