Несколько дней спустя я снова стоял перед общагой номер три и чувствовал себя одновременно триумфатором и зомби.

Пять ночных смен подряд. Пять, если быть точным, кругов ада с перерывами на пары и турбо-сон. В ночь на четверг Директор не соврал: пришел клиент из специального ассортимента, мужик в лоснящемся плаще, под которым что-то постоянно шевелилось. Он выкупил весь запас «Соли с могильной грядки» и половину табачной полки, поторговался для приличия и оставил в кассе сумму, от которой мой процент составил девятнадцать тысяч за одну ночь.

Котя в ту ночь заработал отдельную сосиску. Просто за то, что он есть. Остальные дни… прошли неожиданно сносно. Самая жесть была в ту самую злополучную ночь, когда свет отрубили.

Даже особо странных VIP-клиентов не было. Все походили на людей.

Короче, во внутреннем кармане худи лежали сорок восемь тысяч рублей, а сверху еще пять, на подушку безопасности. Синяки под глазами у меня достигли глубины Марианской впадины, зато походка приобрела пружинистость человека, который сейчас торжественно закроет долг. И, возможно, позволит себе одну маленькую, но наглую ухмылку в лицо коменданту.

Я репетировал эту сцену все пять ночей. Захожу, здороваюсь, выкладываю деньги на стол идеальной линейкой, купюра к купюре. Жду чека, молча. С лицом человека, у которого всё под контролем.

Реальность, как обычно, внесла правки в сценарий.

Дверь кабинета № 101 встретила меня обрывком желтой ленты, свисающим с косяка. На ленте читалось «…печатано. Полиц…». Сердце сделало неприятный кувырок.

Внутри за столом сидела не знакомая фигура в джинсовом жилете, а худая женщина лет сорока из комендатуры, я ее пару раз видел на этажах. Бледная, с покрасневшими глазами, она вздрогнула, когда скрипнула дверь, и уронила ручку.

— Здравствуйте, — я притормозил на пороге. — Я к Вадиму Петровичу. Кротов, третий курс. Долг принес, он в курсе.

Женщина посмотрела на меня так, будто я предложил ей вызвать духов через шаманскую пляску с бубном.

— Нет Вадима Петровича, — голос у нее дрожал. — И не будет. Он… во вторник он… — она сглотнула. — Повесился он. Прямо здесь, в кабинете. На шнуре от штор, вон тех, тяжелых. Полиция только вчера кабинет распечатала.

Пол под моими кроссовками вроде бы никуда не делся, но ощущение было такое, словно его выдернули.

Повесился. Вадим Петрович. Человек, который пять дней назад сидел вот на этом самом стуле, штамповал бумажки своей шайбой и излучал такое несокрушимое равнодушие, что об него можно было греться зимой. Циничный, откормленный, насквозь земной мужик с валидолом и табаком в карманах.

А его рожа… кхм… О мертвых либо хорошо, либо ничего. Ладно. С наглым, уверенным лицом мужик. Так пойдет.

— Во вторник, — повторил я. — Вечером?

— Откуда вы… — женщина моргнула. — Да, вечером. После шести где-то, вахтерша свет в окне видела, а утром уже… — она прижала ладонь ко рту и замолчала.

После шести. После восемнадцати ноль-ноль.

Внутри у меня что-то холодное и внимательное подняло голову и принюхалось. Поясница отозвалась знакомым тянущим зудом, тем самым, который я обычно списывал на грузчицкое прошлое.

Только сейчас списывать не хотелось.

— Соболезную, — сказал я ровно. — А по долгу… мне бы оплатить. Срок до пятницы, я не хочу в деканат.

Дальше пошла бюрократия на автопилоте. Женщина трясущимися руками нашла мой лицевой счет, выписала квитанцию. Я молча достал из внутреннего кармана худи скрученную трубочкой пачку, отслюнявил пальцы и выложил на стол купюра к купюре. Сорок восемь тысяч ровно. Женщина вздрогнула, глядя на наличку, как на гранату, но молча пробила чек и вернула мне отметку об оплате.

Всё это время я осматривал кабинет, стараясь не выглядеть человеком, который осматривает кабинет.

Лампа гудела свое «бззз». Пузатый монитор стоял на месте. Тяжелые шторы висели у окна, и на одной из них шнур был обрезан на середине, свежий срез белел на фоне пыльной ткани.

А у ножки стола стояло то самое сетчатое мусорное ведро. Полное. Мусор после следствия, похоже, никто не выносил, не до того было.

И сверху, на куче бумажного хлама, лежал смятый ком с полоской пожелтевшего малярного скотча.

Меня как током шарахнуло. Этот скотч я узнал бы из тысячи, потому что видел десятки таких листков на стенах своего магазина. Times New Roman, малярный скотч, сложено вчетверо. Стандарт оформления Постоянных и Временных Правил.

Откуда. Здесь. Это???

— Что-то еще? — женщина подняла на меня измученные глаза.

— Квитанцию только уберу, — я полез в карман, и ручка-мультитул очень удачно, очень естественно выскользнула из пальцев и укатилась под стол. — Ох. Простите, неловкий, пять ночей не спал.

— Ничего-ничего…

Нагнувшись за ручкой, я одним плавным движением сгреб бумажный ком из ведра в рукав худи. Годы работы курьером и месяцы за кассой: руки у меня быстрые, а совесть договороспособная.

— Всего доброго, — я выпрямился, продемонстрировал ручку как трофей и пошел к выходу. — Держитесь тут.

Женщина кивнула и снова уставилась на обрезанный шнур. По-моему, она сама была не прочь отсюда сбежать.

На улице меня встретил обычный октябрь: серое небо, мокрый асфальт, ветер, гоняющий листья по внутреннему двору.

Отойдя за угол, к глухой стене без окон, я вытряхнул ком из рукава. Пальцы, к моему легкому раздражению, дрожали. Организм, значит, уже все понял и теперь ждал, когда до мозга дойдет официальное уведомление.

Листок разворачивался неохотно, помятый и надорванный. Знакомый шрифт, знакомая желтая полоска скотча по сгибу.

'ВРЕМЕННОЕ ПРАВИЛО: КАБИНЕТ № 101.

Если после 18:00 занавеска на окне начинает раскачиваться при закрытой форточке — не смотри на нее и НЕ ТРОГАЙ шнур от жалюзи/штор. Сосчитай от 10 до 1 и быстро выйди из кабинета'.

Всё как в моем магазине. Один в один, зараза. Только я никогда не видел этого правила раньше и понятия не имел, как листок оказался у меня в рюкзаке и когда выпал на стол коменданта.

А потом мой взгляд сполз ниже, и дыхание застряло где-то на полпути.

Под текстом правила была строчка, которой, я готов был поклясться, там точно не было при печати. Ровная, сухая, набранная чем-то темно-красным, как будто принтер заправили не тонером:

[СТАТУС: ПРАВИЛО НАРУШЕНО. ВЫЧЕТ: 100%]

Я сглотнул. Слюны во рту не оказалось, горло скребло как наждачка. Дедовы часы на запястье тикали ровно и безмятежно, отсчитывая секунды, которым было плевать на содержимое листка.

Медленно, очень медленно я поднял глаза на окно кабинета № 101. Первый этаж, темное стекло, за ним угадывались те самые тяжелые шторы.

И память услужливо, с оттяжкой, выдала мне картинку пятидневной давности.

Я тогда вышел из кабинета, уже взявшись за ручку двери, и услышал за спиной смех. Такой гнусавый глумливый смешок и что-то вроде «шизофреник». Я еще подумал: наверное, комендант ржет над очередным должником из списка, мало ли у него поводов для веселья.

А он ржал над листком. Прочитал, посмеялся, смял и забросил в ведро.

Во вторник занавеска в кабинете № 101, надо полагать, начала раскачиваться при закрытой форточке.

И Вадим Петрович, человек, которому двадцать лет было на всё побоку, посмотрел на нее. А потом потрогал шнур.

Меня передернуло. Не от страха даже, страх я за последний месяц научился складировать на дальней полке до конца смены. От понимания.

До этого момента, если честно, у меня в голове еще жила маленькая уютная каморка с табличкой «А вдруг». А вдруг всё это коллективный глюк от недосыпа. А вдруг бледные VIP-покупатели носят очень качественный грим. А вдруг я просто устал, и мир на самом деле нормальный, скучный и безопасный, как методичка по складскому учету.

Каморка сгорела. Вместе с табличкой.

Правила настоящие. Они работают не только в моем магазе на краю промзоны, они расползаются, где хотят, и им глубоко безразлично, веришь ты в них или ухмыляешься. Комендант ухмыльнулся. И ему влепили вычет сто процентов.

Аккуратно, стараясь не порвать, я сложил листок по старому сгибу и убрал во внутренний карман, к квитанции об оплате долга. Две бумажки рядом: одна закрывала мое прошлое, вторая открывала такие перспективы, что лучше о них не думать на сытый желудок.

Ветер швырнул мне в лицо горсть мороси. Я поправил капюшон и пошел к главному корпусу, на занятия, машинально крутя в пальцах ручку-мультитул.

Один вопрос стучал в голове в такт шагам, настырный, как недостача на инвентаризации.

Листок лежал в моем рюкзаке. Кто-то его туда положил. И этот кто-то либо пытался спасти коменданта моими руками, либо, наоборот, очень точно знал, что Вадим Петрович сделает с бумажкой ровно то, что сделал.

Короче, меня использовали как курьера с доставкой смертного приговора. Я, между прочим, за курьерские услуги беру деньги. А тут даже чаевых не оставили.

Да, цинично, но по крайней мере честно.

Ладно. Разрулим.

[СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ]

Если вы сейчас почувствовали легкий сквозняк по лодыжкам или вам кажется, что на вас кто-то смотрит из неосвещенной части помещения — не поднимайте глаз от текста.

Вам не показалось. За вами прямо сейчас наблюдает Гость.

Не отводите взгляд от экрана. Не вглядывайтесь в темноту. Не пытайтесь обернуться или посмотреть на Гостя через отражение в экране.

Зрительный контакт будет расценен как приглашение.

Медленно, не делая резких движений, переведите курсор (или палец) и нажмите кнопку «Добавить книгу в библиотеку».

Спокойно возвращайтесь к чтению, словно ничего не произошло. Ведите себя как обычно и ничем не показывайте, что читали это сообщение или что-то заподозрили.

После этого Гость уйдет.

Главный корпус приближался, а я в мыслях активно взвешивал все за и против.

Что делать простому студенту, если мистическая срань не ограничивается одним ларьком на краю промзоны?

Разложим. Правила существуют не только в магазине. Доказательство лежит во внутреннем кармане и пахнет мусорным ведром покойного коменданта. Земля ему стекловато… кхм… пухом.

Чешем дальше. Если эта дрянь всегда была разлита по городу, а я просто научился ее замечать, то увольняться из магазина бессмысленно. Все равно что снять каску посреди стройки, потому что она давит. Кирпичи от этого падать не перестанут.

И факт третий, самый неприятный. Правила меня уже спасали. Минимум трижды, если вести честный учет, а я его веду. Значит, инструкции ценнее зарплаты, хотя зарплата тоже ниче так.

Руки слегка потряхивало, я сунул их в карман худи. Мозг имел право на панику, но панику я запланировал на потом, где-нибудь после диплома. Сохранность жопы важнее.

У главного корпуса жизнь бурлила своим чередом. На крыльце «Грошки» толпились человек сорок, дым от вейпов висел клубничным облаком, из открытых дверей тянуло сосисками в тесте и дешевым эспрессо.

— … и он такой встает и говорит: пересдача в декабре! Прикинь?

— Го в пятницу к Максу, у него родаки на дачу свалили…

— Заценил новый мем с котом-аквалангистом? Погоди, ща найду…

Я шел сквозь толпу и смотрел на однокурсников как аквалангист на пляжников. Ребят, вы плещетесь на мелководье и хихикаете, а я вчера видел, какая Ктулхунятина живёт на глубине. А Ктулхунятина, между прочим, тоже вас видит. Просто пока не голодная.

Раньше я считал их беспечными. Теперь понял точнее: слепыми. Ходят по минному полю, обсуждают мемы и понятия не имеют, что на четвертом этаже родного вуза их может сожрать Нечто с формулировкой «вычет сто процентов».

Завидовал ли я им? Немного. Как там кто-то из умников-предков говорил? Во многом знании многие печали, или типа того? Вот, максимальная жиза, я на шкуре ощутил.

…В холле у большого зеркала возле гардероба стояла Соколова со своим двором.

Лера Соколова, наша группа, локальная достопримечательность масштабом чуть меньше трубы ТЭЦ. В плане внешности тормозов у нее не было в принципе, и уставной дресс-код универа обходил Леру по широкой дуге.

Сегодня она была упакована так, словно сошла с обложки дорогого дарк-фэшн журнала. Укороченная черная косуха, увешанная мелкими цепями и заклепками, небрежно сползала с одного плеча, открывая кружевной черный топ, который подозрительно напоминал неприлично дорогое белье. Вниз уходила черная мини-юбка, ремешки, подвязки, чулки с кружевом — и весь этот сногсшибательный готичный фансервис заканчивался массивными ботинками на тракторной платформе, которыми можно было глушить рыбу.

Идеально ровное темное каре с двумя пепельными прядями у лица. Сапфировые глаза с тяжелыми стрелками и темные губы. Стервозная, дорогая, магнетическая альтушка-хищница.

Она стояла, лениво поправляя пряди, а зеркало старалось соответствовать

Вокруг вилась свита: Маша и Вика, одетые как ксерокопии Леры, но подешевле. Чуть поодаль отирались двое парней с потока, из тех, что паркуют папины иномарки во внутреннем дворе.

— Лер, ну чё-ё-ё-ё-ё, в пятницу едешь? — лениво тянул один, накачанный, в худи ценой с мою месячную аренду. — Я на тачке, довезу с ветерком.

— Тём, — Лера даже не повернула головы, — с ветерком у тебя только в черепушке. Туда я точно не поеду.

Свита захихикала. Артем сделал вид, что так и было задумано.

Я двигался мимо, к лестнице. Расписание в голове, конспект в рюкзаке, листок с правилом в кармане. На Леру и ее террариум мой мозг выделил ноль процентов вычислительной мощности. После пяти ночных смен и одного самоубийства по расписанию (на самом деле жестоко осуждаю такие вещи!) у меня были дела поинтереснее, чем жизнь в серпентарии.

— О, гляньте, — раздался голос Вики, громкий, специально для галерки. — Наш нищеброд бездомный из третьей общаги пожаловал. Слышала, его за долги выселили. Ей, Денчик, идешь в деканат на коленях стоять?

Часть толпы обернулась.

— Не угадала. Иду покупать твое мнение, Вик. Не подскажешь, на какой кассе тут уцененку пробивают? — спросил я в пустоту, продолжая идти.

Девица аж захлебнулась воздухом, а затем пронзительно заверещала вслед:

— Сам ты уценка, нищеброд! Тебе даже на Доширак не хватит!

— Я бы с тобой поболтал, Вика, но общаюсь только с оригиналами, — отозвался я. — Китайские копии с АлиЭкспресса не интересуют.

В спину тут же прилетело пронзительное: «Чё вякнул, урод⁈ Лер, ты слышала⁈», но её возмущенный визг быстро потонул в гуле холла.

По шкале сегодняшних угроз девочка в чужом стиле располагалась где-то между сквозняком и очередью в буфет.

Уже у лестницы я поймал в зеркале кусок отражения холла. И притормозил на полсекунды.

Лера смотрела мне вслед. Пристально, склонив голову, как смотрят на кроссворд, в котором не сходится одно слово. Свита щебетала рядом, а она провожала взглядом мою спину до самого поворота.

На лестнице я позволил себе ухмылку и быстрый разбор полетов.

Версия первая: ее задело, что я не обернулся и проигнорил ее топовый лук. Девушка привыкла собирать взгляды, как автомат собирает мелочь, а тут один аппарат не сработал. Обидно.

Версия вторая: показалось.

Я поставил на вторую. Избалованная деваха с толпой поклонников, зачем ей выселенный из общаги логист с синяками до подбородка? Правильно, такого даже на сдачу не берут. А логике я доверял больше, чем зеркалам.

Хотя после сегодняшнего утра доверие к логике тоже было под вопросом.

Аудитория встретила меня привычным гулом. Огромная деревянная чаша на сто пятьдесят мест, крутой подъем рядов, парты, исписанные поколениями страдальцев. На моем любимом месте кто-то в две тысячи четвертом вырезал «Вася лох», и я каждую пару мысленно соглашался с автором.

Лера со свитой расселась в середине, в геометрическом центре внимания, как и положено королеве. Я же полез на самый верхний ряд, к стене.

Нам, крепостным, и на Камчатке норм.

Я всегда старался сидеть так, чтобы видеть весь зал, обе двери и чтоб никого за спиной. Паранойя? Да-да. Зато у параноиков отличная выживаемость, статистика за нас.

До лектора оставалось минут пять, и я решил еще раз изучить трофей из мусорного ведра. Вытащил листок, расправил на коленке, разгладил сгибы.

И замер.

Текст, сука, изменился.

Не выцвел, не размазался. Буквы поменялись полностью, вместе с заголовком, будто кто-то перепечатал листок, пока он лежал у меня в кармане. Строчка про кабинет сто один и вычет исчезла. Вместо нее ровный Times New Roman сообщал:

«ВРЕМЕННЫЕ ПРАВИЛА: АУДИТОРИЯ 402 (14:00 — 15:30)».

Я поднял глаза, проверил номер над доской. Четыреста два. Посмотрел на дедовы часы. Тринадцать пятьдесят шесть.

Бумага знала, где я сижу, и любезно подстроила репертуар. Прекрасно. Восхитительно. Обслуживание с доставкой Полного Песца на дом.

Ниже шли три пункта. Читал я их так, как читают договор с микрозаймом, вникая в каждую запятую.

«Правило № 1. Если на 4-м ряду на месте № 12 сидит незнакомый студент без сумки и в капюшоне — будь осторожен. Не заговаривай с ним, даже если он у тебя что-то спросит. Молча выполни его просьбу. НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ СМОТРИ НА ЕГО ПАЛЬЦЫ».

«Правило № 2. Если лектор, повернувшись к доске, чертит мелом четыре креста подряд — уткнись в конспект и не поднимай головы 60 секунд. Если назовет тебя по имени, то игнорируй».

«Правило № 3. Если почуешь запах тины, подними ноги с пола и поставь их на металлическую перекладину стола. Не касайся пола до звонка».

Перечитал дважды. Запомнил дословно, у меня на инструкции память профессиональная, спасибо складскому прошлому.

Затем нашел взглядом четвертый ряд и отсчитал двенадцатое место.

Пустое. Слева от него зевал знакомый очкарик с потока, справа две девчонки листали телефоны. Само место двенадцать пустовало, и парта над ним казалась…

Нет, показалось. Обычная парта.

Ладно. Пустое место меня устраивало целиком и полностью.

…Ровно в четырнадцать ноль-ноль вошел Аркадий Семенович, наш лектор по теории цепей поставок. Семьдесят с чем-то лет, пиджак старше меня, мел в руке держит как дирижерскую палочку.

— Тема сегодняшней лекции, — проскрипел он, — мультимодальные перевозки. Записываем, молодые люди, записываем, на экзамене я вам это припомню.

И началась обычная пара. Скрип мела, гул ламп под потолком, шепоток на средних рядах. Лера что-то черкала в маленьком черном блокноте, свита строчила сообщения в телефонах, игнорирую лекцию.

Я писал конспект и каждые пару минут украдкой оглядывал зал: место двенадцать, доска, пол под ногами. Пусто, чисто, тиной не пахнет.

К середине пары я почти расслабился. Почти.

А без двадцати конец Аркадий Семенович вдруг замолчал на полуслове. Прямо посреди фразы про контейнерные терминалы. Постоял секунды три спиной к залу, неподвижно, как выключенный.

Потом его рука с мелом поднялась и пошла к доске.

Хрясь.

Мел ударил о доску с деревянным, неправильным звуком. Словно лектор собирался забить гвоздь.

Хрясь. Вторая линия легла поперек первой. Крест.

Хрясь. Хрясь.

Второй крест. Рука двигалась дальше, рывками, как у марионетки с перепутанными нитями.

Я не стал ждать третьего. Голова вниз, лоб в блокнот, глаза в синюю клетку страницы. Внутренний метроном включился сам: раз, два, три, четыре…

Хрясь. Хрясь. Где-то там, у доски, дочерчивался четвертый.

Семь, восемь, девять. Шея зудела от желания поднять голову, я давил это желание, как давят кнопку «отложить будильник». В магазине я такое уже проходил: любопытство в прейскуранте Магаза идет по цене головы.

Пятнадцать. Шестнадцать. В аудитории стояла странная тишина. Не полная: кто-то шуршал, кто-то кашлянул, телефон звякнул уведомлением.

Обычные звуки. Я б сказал, слишком обычные, как фонограмма. Слишком правильные, типа имитации нейросети.

— Кротов.

Голос вроде как принадлежал Аркадию Семеновичу. Только ниже на пол-октавы и без старческого дребезжания.

— Кротов, вы меня слышите?

Слышу отлично, но мне по барабану, как буддийскому монаху. Двадцать девять, тридцать. Пальцы сжали ручку так, что мультитул хрустнул.

— Де-е-ни-и-и-и-и-ис, — протянул голос, и в нем булькнуло что-то мокрое. — Посмотри на меня, уродец мелкий.

Тридцать восемь. Тридцать девять. Не поднимать голову. У меня, между прочим, богатый опыт: пять ночей я игнорировал стук в трубах, справлюсь и с этим.

На пятидесятой секунде я осторожно, самым краем бокового зрения, скосил глаза вниз и влево. Туда, где сидела Соколова.

И чуть не сбился со счета.

Лера сидела, уткнувшись лбом в парту, прямо как я. Кулаки сжаты добела, пепельные пряди свесились и закрыли лицо. А ее ботинки, те самые, на танковой платформе, стояли не на полу.

Она закинула их на металлическую перекладину под столом.

Правило номер три. Она выполняла правило номер три, о котором знать не могла, потому что листок лежал у меня в кармане!

Альтушка Лера