На лице моем играла непринужденная улыбка. Казанова из Пятёрочки в деле, KPI на пределе. Но внутри все сжималось.

Многозубая посмотрела на стакан. Потом подняла сытый взгляд на меня.

Пауза затянулась настолько, что я успел мысленно составить завещание. Котю — Директору, долги — вселенной, тело — в компостную яму за гаражами.

— Какая галантная молодежь пошла, — наконец протянула она и взяла стакан двумя пальцами, оттопырив мизинец. — В мое время мужчины подносили дамам шампанское в хрустале. А теперь пластик, поднос из крышки от коробки… Впрочем, есть в этом что-то честное.

— Хрусталь у нас закончился в девяносто восьмом, — развел я руками, выдумывая на ходу. — Вместе с эпохой. Зато пластик не бьется, экологичен при повторном использовании и не оставляет улик.

Она поднесла стакан к изящному носу и втянула воздух. Медленно, вдумчиво, как сомелье над бокалом бордо.

У меня по спине потекла первая струйка холодного пота. В животе тем временем шла своя невидимая война, и живот в ней проигрывал.

— Хм, — сказала она. — Интересно.

— Стараемся, — скромно ответил я.

— Основа на болотной вытяжке, — она прикрыла глаза, смакуя букет. — Нотка толченого корня вдовьей поросли. Капля слез утопленницы, причем свежих, не порошковых. И… — она принюхалась еще раз, — сушеный язык болтуна? Смелое сочетание, продавец. Очень смелое.

Я моргнул. Из всего перечисленного я узнал только слово «капля».

В стакане, между прочим, плескались уксус, энергетик «Гроза», ложка Толиковского рассола и растворенный комок плоти от покойного Рейвера. Ни утопленниц, ни болтунов. Хотя за болтуна мог сойти Толик, но его язык был на месте, я проверял.

— Рецепт авторский, — уклончиво сказал я. — Секрет фирмы. Называется «Веретейский тупик». В честь малой родины.

— Поэтично, — она качнула стаканом, любуясь гранатовыми переливами. — Тупик. Место, откуда нет выхода. Знаешь, продавец, за двести лет я поняла одну вещь: все дороги в итоге ведут в тупик. Вопрос лишь в том, кто тебя там ждет.

— Глубоко, — согласился я. — У нас в тупике обычно ждет трамвай. Депо рядом.

Она рассмеялась. Смех у нее был красивый, серебристый, и от него хотелось спрятаться под прилавок и не вылезать до пенсии.

— А ты забавный. Редкое качество для смертного. Обычно вы либо визжите, либо падаете в обморок, либо предлагаете мне свою душу в обмен на жалкие годы жизни. Скука смертная.

— Душу предложить не могу, она в залоге у деканата. А вот скидочную карту оформить — всегда пожалуйста.

— Дерзишь, — она наклонила голову, и янтарные глаза блеснули с одобрением. — Мне нравится. Последний, кто мне так дерзил, дожил до глубокой старости. Правда, поседел за одну ночь, но это мелочи.

Узел в моем животе затянулся туже. Внутренности крутило так, будто там шел чемпионат по борьбе без правил. Я держал лицо и улыбался улыбкой продавца месяца.

Многозубая поднесла стакан к губам. Вишневый рот приоткрылся.

Я задержал дыхание. Ну. Давай. Пей. Пей, зараза!

Стакан замер в миллиметре от губ.

Она медленно опустила его. Наклонилась ко мне, и тяжелый аромат духов с медной ржавчиной на дне накрыл меня, как волна.

Она заглянула мне в глаза, ласково и нежно. Как удав кролику перед ужином.

— Выпей первым ты, милый.

— Э-э, — сказал я. — Это как-то… негигиенично? Санитарные нормы, опять же. Продавец не имеет права употреблять из тары клиента, это статья.

— Из тары клиента, — промурлыкала она. — Но пока что тара твоя. Ты же еще не пробил чек.

Логика у нее была железная. Хуже того, юридически безупречная.

— Понимаете, госпожа, я человек. Обыкновенный, смертный и так далее, хрупкий, короче. Ваши напитки для меня как серная кислота для салфетки. Один глоток, и вам придется общаться с новым стажером, а они, поверьте, все как один хамы и бездари.

— Не окочуришься, — она качнула стаканом перед моим носом. — Я прекрасно чую состав. Болотная вытяжка, вдовья поросль, слезы. Безобидно и для людей, и для нас. Легкий тоник, не более.

Вот тут-то и была загвоздка. Состав она назвала неверно. Полностью, вчистую мимо. А значит, ее легендарный нюх этой ночью ошибался, и что на самом деле сотворит с организмом пульсирующая плоть Рейвера, растворенная в уксусе, не знал никто. Включая покойного Рейвера.

— И все же, — начал я, — по регламенту дегустация…

— Пей, — сказала она, и голос ее упал на октаву, а зрачки вытянулись в вертикальные щели. — Или я откушу тебе лицо. Медленно. Начну с носа, он у тебя симпатичный.

Аргумент. Весомый, я бы сказал, аргумент. Против такого не попрешь ни с СанПиНом, ни с Трудовым кодексом.

Я взял стакан. Рука не дрожала, и за это я мысленно выписал ей премию.

Сделал глоток. За ним второй. Третий, для убедительности.

На вкус «Веретейский тупик» напоминал компот из аккумуляторов с легкой ноткой чужого горя. Жидкость провалилась внутрь, и там, в глубине, что-то зашипело, будто на сковородку плеснули воды.

Я опустил стакан и мило улыбнулся.

— Освежает.

Многозубая наблюдала за мной. Секунд тридцать, не мигая. Я стоял и улыбался, а внутри меня шли химические процессы, которым позавидовал бы любой нефтеперерабатывающий завод.

Наконец уголки вишневых губ поползли вверх.

— Умница, — она забрала стакан из моих пальцев. — Видишь, как просто. А ты ломался, как гимназистка.

И выпила. Залпом, до дна, запрокинув голову.

Пару мгновений ничего не происходило. Потом ее фарфоровые щеки налились румянцем, розовым и живым. Она хихикнула. Прикрыла рот ладошкой и хихикнула еще раз.

— Ох… А крепенькое! Продавец, разбойник, ты что, не разбавлял? У меня в ушах звенит, как на Пасху.

— Фирменный секрет, — я галантно подставил локоть, и она, к моему ужасу, взяла меня под руку. — Могу лишь сказать, что все ингредиенты сертифицированы. Почти.

— Люблю мужчин с секретами, — она выудила из стакана «Чупа-Чупс» и сунула за щеку. Захрустела леденцом, как семечками. — М-м. Кола. Прелесть какая. В тысяча восемьсот… кхм, в юности мы такого не имели. Только кровь, балы и чахотка.

— Тяжелые времена.

— Не то слово, милый. Не то слово.

Пот тек по моей спине уже не струйкой, а полноценным водопадом. Жилетка прилипла к худи, худи к спине. В животе бурлило, крутило и жгло, и я держался исключительно на силе воли и остатках гордости.

Многозубая тем временем пьянела на глазах. Она грызла чупа-чупс, прижималась к моему локтю и смотрела на меня снизу вверх, что при ее росте требовало определенной актерской подготовки.

— Знаешь что, — заявила она, — моя машина снаружи. Бросай свой унылый сарай с гречкой. Поехали. Я знаю один клуб, там подают такое, что твой «Тупик» покажется лимонадом. Музыка, огни, общество… Тебе понравится. Наверное. Если выживешь, хи-хи…

— Заманчиво, но я не могу самовольно оставить смену. Материальная ответственность, пересменка, кассовый отчет, все дела…

Ее взгляд изменился. Всего на секунду, но этой секунды хватило. Зрачки-щели, легкий отблеск игл за приоткрытыми губами и полное отсутствие чувства юмора.

Отказ не принимался. Отказ в принципе отсутствовал в меню.

— С другой стороны, — плавно продолжил я, — Толик присмотрит за кассой. Он у нас голова.

— Вот и чудно! — она потянула меня к выходу.

Мы сделали ровно четыре шага.

На пятом Многозубую скрутило.

Она согнулась пополам, будто ей врезали под дых невидимым ломом. Стакан выпал из пальцев и покатился по полу. Колени подломились, и Алая Сударыня, гурман старой эпохи, рухнула на четвереньки посреди торгового зала.

— Что… — просипела она. — Что со мной?..

Ее затрясло. Крупно, всем телом. Пальцы с алым маникюром заскребли по застежке плаща, срывая ее, стаскивая ткань с плеч.

— Воздух… воздух раскаленный… — захрипела она. — … жжёт! Небо жжёт, горло… И кожа… почему меня так дерёт???

Плащ полетел в сторону. Она осталась в черном топе, и даже он, судя по ее лицу, причинял ей страдания уровня испанской инквизиции. Каждое прикосновение ткани заставляло ее вздрагивать. Свет ламп резал ей глаза, она жмурилась и закрывалась ладонью. Гул холодильников, который я давно не замечал, бил по ней, как отбойный молоток: она зажимала уши и стонала.

До меня дошло. Чувствительность. У нее взлетела чувствительность. Не вдвое и не втрое, а куда-то в стратосферу, до отметки, где обычный сквозняк ощущается как ураган из битого стекла.

Я тихонько попятился к прилавку. И молча встал за него.

Многозубая корчилась на полу, пытаясь найти позу, в которой мир не причинял бы ей боль. Позы не находилось. Собственные волосы, упавшие на щеку, заставили ее взвыть.

И тут она подняла голову и посмотрела на меня.

— Ты… — прохрипела она. — Ты стоишь… Почему ты спокоен⁈ Ты пил то же самое! Что… что ты подмешал в напиток, смертный⁈

Хороший вопрос. Своевременный.

Вернемся на некоторое время назад (внезапный флешбек Дениса)

Я сидел за прилавком с готовым коктейлем (только что успешно растворенным) и напряженно думал. Многозубая ждала за входной дверь, когда я её пущу.

И тут в голове щелкнуло.

В прошлую нашу встречу, когда она приносила отравленный «квас» для Рейвера, она первая отпила из бутылки. Продемонстрировала: смотри, безопасно, пей.

Старая школа. Проверка на доверие.

А теперь представим зеркальную ситуацию: я подаю ей подозрительный стакан. Что сделает существо, пережившее двести лет интриг, ядов и подстав? Правильно. Заставит подавальщика хлебнуть первым.

Вероятность я оценил процентов в восемьдесят. При таких раскладах надеяться на авось мог только покойник или Толик.

Времени оставалось мало. Я метнулся к стеллажу и схватил бутылку подсолнечного масла. По красной цене, между прочим, девяносто девять рублей, акция недели.

Логика простая, дедовская: масло обволакивает. Создает пленку во рту, в пищеводе, в желудке. От серьезной дряни не спасет, но выиграет время. Минут десять, пока адское пойло будет прогрызаться сквозь жировой заслон.

Я свернул крышку и начал пить.

Кто не пил подсолнечное масло из горла, торопясь и давясь, тот не знает жизни. На третьем глотке организм выдвинул официальный протест. На пятом пригрозил забастовкой. Я влил в себя полбутылки, уговаривая желудок потерпеть ради общего дела.

Потом настала очередь тяжелой артиллерии. Активированный уголь, вся пачка, таблеток двадцать, разжеванных в черную кашу. Сверху полтюбика энтеросгеля, на вкус как обои, по консистенции тоже.

Рот у меня после этого выглядел так, словно я целовался с мангалом. Я поспешно вытерся салфетками.

— Мр? — спросил проснувшийся Котя, наблюдая за этим цирком.

— Страховка, — объяснил я, вытирая черные губы. — Не спрашивай.

Возвращаемся в настоящее

Многозубая корчилась на полу и требовала ответа. А я молча вытянул из-под прилавка мусорное ведро, придвинул его к себе, наклонился и сунул два пальца в рот.

Организм только этого и ждал. Меня вырвало обильно, чем-то чёрным и маслянистым. Смесь масла, угля, геля и «Веретейского тупика» хлынула в ведро, и я держался за прилавок, пока внутренности выворачивались наизнанку.

Полегчало почти сразу. Пленка сработала: отрава так и не всосалась, проболталась в масляном коконе и вышла тем же путем, что и зашла.

Я выпрямился, отдышался и глянул в ведро.

Жидкость в ведре шевелилась.

Черная маслянистая масса собиралась в центре, вздувалась пузырем, отращивала тонкие щупальца, которые ощупывали стенки ведра. Потом эта дрянь повернулась в мою сторону, хотя поворачиваться ей было нечем, и зашипела. Да, зашипела прям на меня. Обиженно и злобно, как коммунальная соседка.

— Даже не думай, — сказал я ей.

Щупальце потянулось к краю ведра.

Рядом стояло второе ведро, дежурное, с разведенной «Белизной». Я поднял его и от души плеснул хлоркой в черную гадость.

Шипение сменилось визгом на грани слышимости. Масса забурлила, съежилась, пошла пеной и растворилась, оставив после себя только химическую вонь и осадок на дне.

— Своей блевотней Венома родил, — пробурчал я, отставляя ведро подальше. — Дожили. Расскажу кому, не поверят. Хотя кому я расскажу…

Живот еще крутило, но уже по-рабочему, без фанатизма. Все выблевать я, конечно, не смог, какие-то микрочастицы дряни наверняка остались внутри. Но на них у меня была надежда в лице угля и энтеросгеля. Эти двое должны были принять остатки в свои пористые объятия и удерживать там, как в СИЗО, до самой естественной выписки.

Организм — та же логистика. Главное, чтобы опасный груз ехал в опломбированном контейнере и на выход.

Из-под прилавка, где всю дорогу отсиживалась трехлитровая банка, донеслось бульканье и сиплый голос:

— Денчик! Э, Денчик! Я ниче не вижу, но по звукам сужу: либо ты барышню до истерики довел, либо у вас там свадьба по-цыгански! Она чего так орет-то? Ты ей чего, ценник на леденцы показал⁈

— Толик, помолчи.

— Не, ну а чего она воет, как сирена⁈ О! Слышь! Я понял! Ты ей предложение сделал, а кольца пожалел, да⁈ Жмот ты, Денчик, я всегда говорил! Баба такая видная, а он ей чупа-чупс вместо кольца! Эх, студент… Учить тебя и учить!

На полу торгового зала Алая Сударыня стонала от прикосновения собственного топа и смотрела на меня глазами, полными боли и зарождающегося гнева.

А я стоял за прилавком, вытирал рот и прикидывал, сколько у меня осталось времени до того, как чувствительность у нее спадет.

По всему выходило, что мало.

Многозубая протянула ко мне руку. Дрожащую, с растопыренными пальцами, с которых почти сползли остатки маникюра. Вместе с ногтями.

— Лекарство… — просипела она. — Дай мне… уголь… Или гель… что угодно от отравления… ПРОДАВЕЦ!

— Понимаю ваше беспокойство, — я перегнулся через прилавок с профессиональным сочувствием. — К сожалению, аптечка у нас только для персонала. Пункт восемь-три внутреннего регламента. Могу предложить пластырь. Или влажные салфетки по акции, две пачки по цене одной.

— Ты… — ее глаза полыхнули расплавленным янтарем. — Ты издеваешься⁈

— Что вы. Я соблюдаю должностную инструкцию. Между прочим, весь активированный уголь я уже употребил сам. В профилактических целях. Могу дать чек, если сомневаетесь.

Она зашипела, и в этом шипении смешались два столетия отборных проклятий. Мне досталось пожелание сгнить заживо, встретить закат без кожи, влюбиться в русалку и еще что-то эдакое на языке, от которого у меня заныли пломбы.

— Проклинаю… тебя… твою кассу… и твой… поганый… СанПиН!..

— СанПиН многие проклинают, — согласился я. — Он привычный.

Снежок наблюдал за представлением из своего угла возле кофейного аппарата. Сидел ровно, как памятник самому себе. Его человеческие глаза следили за корчащейся Сударыней с выражением хирурга, которому принесли интересный снимок.

Помогать он не рвался, ни мне, не ей. Чужие разборки его не касались.

Котя из коробки не показывался вовсе. В темноте картонного убежища блестели только два глаза, круглых, как пятирублевые монеты. Мой зам по безопасности взял самоотвод.

Зато под прилавком снова ожил Толян.

— Денчик! — забулькало из банки. — Подними меня! Поставь на прилавок, я ниче не вижу! Там же самое интересное, а я тут в рассоле, как дурак! Ден! Имей совесть, я тоже сотрудник!

— Толик, там ничего интересного. Дама переела.

— Да по звукам она не переела, а рожает! Причем ежа… а то и целое стадо ежей! Подними, говорю! Я, может, ей морально помогу! У меня опыт, я в девяносто седьмом фельдшером подрабатывал! Ну, санитаром. Ну, труповозку разгружал, какая разница!

Я не успел ответить, потому что Многозубая сделала ход конем.

Стоя на коленях посреди зала, она запрокинула голову, широко открыла рот и засунула туда пальцы. Глубоко, по вторую фалангу.

Секунду я тупил. А потом дошло.

Она пыталась вызвать рвоту. Мой же собственный трюк, подсмотренный минуту назад! Выблевать зелье, пока оно не всосалось окончательно.

— Э, нет! — я выскочил из-за прилавка со шваброй наперевес. — Возврат товара только с чеком! Употребленный продукт обмену не подлежит!

Швабра ткнулась ей в плечо. Раз, другой. Я пихал ее, как пихают палкой осиное гнездо, надеясь отвлечь и прервать процесс.

Многозубая даже не посмотрела в мою сторону. Свободной рукой она отмахнулась. Небрежно, вслепую, как от комара.

Швабра взорвалась щепками. Черенок разлетелся на три части, а меня смело с ног и отбросило метра на два. Спиной я пересчитал стойку с чипсами, приземлился на пол среди пакетов «Лейс» и пару секунд смотрел в потолок, вспоминая, как дышать.

— Денчик! — заорала банка. — Судя по грохоту, ты проиграл! Вставай, чепушило, второй раунд!

Многозубая тем временем продолжала свое черное дело. Пальцы в глотке, спазмы волнами по телу. Ее еще не вырвало, но по судорогам было видно: процесс близок к успеху. Еще чуть-чуть, и зелье Рейвера отправится на пол, а я отправлюсь следом за Рейвером. Транзитом через ее глотку.

Мозг заметался по вариантам. Швабра сломана, белизна далеко. Прожектор бьет только наружу. Что у нас есть? Что у нас есть с высоким уроном по площади?..

Стоп! У нее же взлетела чувствительность. Каждый звук для нее сейчас как отбойный молоток по голому нерву…

— Снежок! — гаркнул я. — ГОЛОС!

Пес отреагировал мгновенно, как вышколенный солдат. Грудная клетка расширилась, пасть распахнулась…

— ГАВ!

Стекла витрин задребезжали, с полки посыпались банки тушенки, а по залу прокатилась невидимая волна, от которой у меня самого зачесались кости.

Многозубую сложило пополам. Она рухнула на пол, как марионетка с обрезанными нитками, и рука выскользнула из ее рта. Из горла вырвался тонкий скулеж.

Работает. Мать моя логистика, работает!

— ГОЛОС!

— ГАВ!

Вторая волна накрыла ее лежачую. Сударыню выгнуло дугой, ногти проскребли по линолеуму четыре белесые борозды. Она зажала уши ладонями, но ладони не спасали: звук бил сквозь кости, сквозь пол, сквозь все.

В голове у меня уже выстраивался победный сценарий. Еще пара залпов, и она вырубится. Потеряет сознание, а дальше дело техники и, возможно, второго ведра с хлоркой. Гейм овер, госпожа. Спасибо за покупку.

— ГОЛОС! — скомандовал я в третий раз, уже с интонацией полководца.

— ГАВ!

Стекла дрогнули. Тушенка попадала.

А Многозубая… поднялась.

Медленно, на трясущихся ногах, но поднялась. И ухмылялась. Криво, страшно, разъехавшимися губами, но ухмылялась.

Из ее ушей торчали два оранжевых стержня. Я пригляделся и почувствовал себя идиотом.

Беруши она себе соорудила. Из двух «Чупа-Чупсов», подобранных с пола среди рассыпавшегося товара. Просто силой вдавила леденцы в ушные каналы, палочками наружу. Выглядело это дико, как антенны у инопланетянина, но работало: третий залп прошел по касательной.

— Хитро… — прохрипела она, покачиваясь. — Но недостаточно… мальчик…

Снежок посмотрел на меня с легкой укоризной. Мол, я свою часть выполнил, дальше сам, у меня почасовка.

Ладно-ладно… у меня ещё остались козыри в карманах. Рейвер говорил, что крест и осина на Многозубку не работают, но…

Под ногами валялось полмагазина: стеллажи щедро поделились ассортиментом во время лая. Я сгреб первое, что попалось. Пачка соли «Экстра», помол номер ноль, четырнадцать рублей девяносто копеек.

Рванул картон и швырнул всю пачку веером.

Белое облако накрыло Сударыню с головой.

Визг был такой, что беруши из чупа-чупсов чуть не вылетели сами. Там, где соль коснулась кожи, вспухали багровые полосы, как от ожога. Она заметалась, стряхивая с себя белые кристаллы, а я уже свинчивал крышку с бутылки уксуса.

— За счет заведения! — и плеснул от души.

Девятипроцентный столовый прошелся по ней, как кислотный дождь. Многозубая взвыла, движения ее стали вязкими, заторможенными, будто она увязла в невидимом киселе. Отросшие когти хватали воздух в полуметре от меня.

— Соль!.. — она задыхалась. — Уксус!.. Кто… кто тебя научил⁈

— Был один такой, — честно ответил я. — Вы его недавно ели.

Я схватил запасную швабру и пошел в атаку по всем правилам дворового фехтования: тычок, замах, по хребту, по ногам, тычок.

— Покиньте! Торговый! Зал! — каждое слово я подкреплял ударом. — Вы! Нарушаете! Порядок! Обслуживания!

— ДАВИ ЕЕ, ДЕНЧИК! — надрывалась банка под прилавком. — В печень бей, в печень! Э, а у нее есть печень⁈ Да пофиг, бей туда, где должна быть!

Шаг за шагом я теснил ее к выходу. Ослепшая от соли, одуревшая от уксуса, с расползающейся косметикой и дымящимися ожогами, Сударыня пятилась, огрызалась и махала когтями, но махала уже мимо.

Дверь. Порог. Ну же. Ну!

На самом пороге она вцепилась в косяк.

Обеими руками, всеми десятью когтями, по самые фаланги в дерево и металл. Тело ее уже висело наполовину снаружи, но руки держали мертво, и вырвать ее из проема не смог бы, наверное, и трактор.

— Не-е-ет… — булькала она. — Я не уйду… Я тебя запомнила, продавец… Я… я выгрызу твой позвоночник и сделаю из него…

Что она сделает из моего позвоночника, я слушать не стал. У прилавка стояло ведро. То самое, дежурное, с разведенной «Белизной», верный друг и главный аргумент всех моих ночных смен.

Я поднял его, размахнулся и окатил ее целиком. С головы до сапог, все восемь литров.

Многозубая исчезла из проема, как выдернутая пробка. Снаружи, на мокром асфальте под неоном вывески, она каталась и выла, и от нее валил густой белый пар, будто кто-то плеснул воды на раскаленную каменку.

А лицо…

Лицо с обложки глянца поплыло. В прямом смысле. Идеальные скулы просели, точеный нос съехал набок, кожа пошла волнами и потянулась вниз, как пластилин на батарее. Из-под сползающей красоты проступало что-то другое, изрытое, чему я не хотел подбирать название.

Времени любоваться не было. Я захлопнул дверь, рыбкой нырнул за прилавок, проехался животом по полу и врубил тумблер прожектора.

Снаружи над ночным окошком грянула вспышка. «Заря» ударила, залив пятачок перед магазином мертвенным ультрафиолетовым заревом.

Вой за дверью изменился. Звук стал другим, глубинным, нечеловеческим настолько, что у меня волосы встали дыбом по всему телу, включая места, где их отродясь не было.

Живые существа так вообще умеют? Ощущение, будто воет колодец или шахта… а может быть то, что живет на самом их дне.

Снежок повел ухом. Котя в коробке перестал даже блестеть глазами.

— Денчик… — впервые за ночь голос Толика звучал почти трезво. — А чего это она так… не по-бабски?..

Я не ответил. Я сидел на полу за прилавком, вцепившись в тумблер, и считал секунды. Раз. Два. Инструкция запрещала держать «Зарю» дольше трех.

Скрестив пальцы свободной руки, я слушал, как за стальной дверью воет, плавится и скребет асфальт когтями то, что час назад пило мой коктейль с оттопыренным мизинчиком.

Ну же. Давай. Сдохни, чудище!