ГЛАВА 28

Жизнь в академии Холивер быстро вошла в собственный ритм, и вскоре Дни Фонарей, Хранилищ и Санктумов незаметно слились в недели.

Помимо заучивания инкр — бесконечного черчения сотен знаков, которые Одра со временем начала выводить даже во сне (что было куда предпочтительнее снов о храмах смерти и монстрах), — от них требовалось изучать историю. Голова раскалывалась от обилия древних дат, договоров, союзов, меняющихся границ, взлетов и падений золотых веков, а также от имен императоров и Наследников, которые открывали или закрывали эти эпохи.

Зенаида являлась маяком в сердце Вередийского царства, сияющей золотой империей, поскольку Наследники рождались исключительно на зенаидской земле, и только благодаря им цикл мог замкнуться, открывая путь весне.

До недавнего времени, по крайней мере. Однако ученые мужья совсем не горели желанием обсуждать, как так вышло, что впервые в зарегистрированной истории Наследник появился на свет за пределами Зенаиды, да еще и в самом немыслимом месте — в безмагическом человеческом мире. Очень быстро стало понятно, что Зенаида стремится сохранить эту тайну в строжайшем секрете. Этим и объяснялось, почему эту древнюю заброшенную академию, затерянную возле маленькой ничем не примечательной деревушки, выбрали для сбора потенциальных Наследников, вместо того чтобы отвезти их, скажем, в столицу, где информация мгновенно просочилась бы в массы, и их статус неприкасаемых рухнул бы в один миг.

Следующие лет пятьсот, по мере смены сезонов, все соседние государства будут терзаться вопросами: не родится ли следующий Наследник на их землях? Не подошел ли к концу золотой век Зенаиды? Впервые за столетия им придется опасаться вторжений не только со стороны демонов из Завесного Мира, но и со стороны собственных соседей.

Одра преуспевала в истории, хотя часто задавалась вопросом: зачем они зубрят все эти детали, если большинство адептов все равно скормят демонам, лишь бы сдержать их орды? Знание победителя битвы тысячелетней давности никак не поможет, когда в твою плоть вцепятся зубы чудовища. В инкрамантии она держалась средне — до тех пор, пока от нее не требовалось творить реальные заклинания. Но труднее всего ей давалась боевая подготовка: она была дочерью трактирщика, выросшей за мытьем полов, сменой постелей, стряпней и умением увертываться от нетрезвых и зачастую распутных посетителей, а вовсе не профессиональной убийцей, способной распороть мечом тварь.

Уайлдер искренне переживала за нее: Одра то и дело ловила на себе ее сосредоточенные, хмурые взгляды. Каллум же откровенно злился и не скрывал своего раздражения, когда Одра наотрез отказывалась делиться тревогами, столь явно омрачавшими ее мысли. Одра почти ничего не ела, снедаемая мучительным страхом, и это сказывалось на ней. Несмотря на мышечную массу, набранную благодаря ежедневным тренировкам, она начала стремительно терять в весе.

И все же она с головой ушла в занятия, упражняясь с мечом и посохом при любой выпавшей возможности.

Уж раз ей суждено жить под дамокловым мечом угрозы со стороны демонов, стоит по крайней мере научиться их убивать.

Когда их часы отдыха совпадали, Одра тренировалась вместе с Каллумом и Уайлдер. Серша присоединялась к ним редко: в гильдии Эхинацеи почти не уделяли внимания физическому бою, сосредоточившись на искусстве исцеления.

Каллум осваивал боевые искусства легко, предпочитая полуторный меч ростом с Саму Одра — такой тяжелый, что она едва могла его поднять. Уайлдер двигалась подобно воде, а ее клинок казался естественным продолжением ее рук и ног. Эта воительница тренировалась годами, и это было заметно во всем, но еще сильнее впечатлял ее ум — куда больше, чем безупречное владение посохом, мечом, кинжалами, луком и стрелами. Девушка из теневого класса обладала прирожденным стратегическим даром.

Военные игры коммандера Ренвика набирали обороты. Большую часть дней класс делили на команды и заставляли играть в войну. Больше всего из дней боевой подготовки Одра ненавидела те, когда проигравшая команда должна была в конце занятия убирать оружие, заглаживать царапины и следы от ударов на песке и глине, чтобы у следующего потока была свежая площадка для спаррингов. И без того истощенная к концу урока, она с трудом убирала оружие, рискуя порезаться или уронить его — а если оно падало в грязь, ей приходилось заново затачивать и чистить клинки.

Одра поглощала заданные коммандером Ренвиком тексты по тактике, стратегии и военному делу, а затем брала в библиотеке дополнительные книги и читала и их тоже.

Однако как бы сильно она ни занимала себя делами, шепот становился только громче.

То, что начиналось с ее имени, шепотом слетавшего в пустоте жилого корпуса, переросло в полноценные односторонние разговоры… уловимые лишь краем слуха, ускользающие от понимания. Голоса были молодыми и старыми, мужскими и женскими, все призрачные, чуждые и пугающие. Одра начинала думать, что сходит с ума, — но до смерти боялась кому-либо об этом рассказать.

Маргарита была безутешна, а реакцией преподавателей стало выпущенное ей в глаз стрелу. Что они сделают, если узнают, что Одра слышит голоса? А ее друзья и так несли тяжелый груз собственных забот, стрессов и горя. Одра не могла заставить себя признаться им — а когда она находилась рядом с ними, наваждение отступало; она могла подавить его, игнорировать.

И насколько Одра могла судить, она была в этом одинока — единственная, кого преследовали эти шепоты и аномалии окружающего мира. В один момент какая-нибудь статуя казалась не более чем изображением героя или божества фей — прекрасной закутанной в вуаль мраморной женщиной в гирляндах из лоз, мха и благочестия, а в следующий превращалась в демона из плоти и крови, рычащего и пускающего слюни, чей жестокий желтый взгляд впивался в нее так, словно она была едой, словно все, чего он хотел, — это разодрать ее кожу, хрустнуть ее костями и вылакать костный мозг. Одра научилась не смотреть прямо на статуи или произведения искусства; даже плиточные мозаики на арочном потолке атриума были небезопасны. Она слишком часто позорилась, вздрагивая на уроках или вскрикивая от испуга, заставляя других адептов шарахаться в коридорах.

Что же касается инкр… Одра так и не смогла разрешить эту проблему самостоятельно. Именно поэтому она оказалась на первом этаже, шагая взад-вперед по коридору перед дверьми, за которыми располагались личные кабинеты ученых Холивера. На этот раз у дверей ученого Хари не толпились адепты. Он быстро завоевал всеобщую любовь; было обычным делом увидеть целые группки новичков, околачивающихся рядом просто ради разговора.

Одра не была полностью невосприимчива к его обаянию: она признавала, что ученый Хари хорош собой — его янтарные глаза и готовность улыбнуться заставляли адептов терять бдительность, чувствуя себя почти как дома, желанными и, что самое главное, понятыми. Ученый Хари часто служил целебным бальзамом в этой неумолимой, выстроенной по струночке машине академии Холивер.

Это была идеальная возможность встретиться с ним, и все же она расхаживала туда-сюда перед его дверью, игнорируя призрака, примостившегося на перилах слева от нее и горько рыдающего в свои одежды; она никак не могла придумать, как спросить его о том, как сымитировать сотворение инкр, не вызвав у него подозрений в своем провале, а этого ей хотелось меньше всего на свете.

У самой Одры было несколько догадок насчет того, почему именно она оказалась единственным свидетелем этих аномалий и почему ее собственные инкры никогда не делали того, что должны были, — но она не позволяла себе додумать эти мысли до конца, даже наедине с собой. Меньше всего ей хотелось навести ученого Хари на тот же путь.

И все же она отчаянно нуждалась в помощи.

Ученый Хари был неисчерпаемым кладезем знаний; он знал так много, что у Одры часто кружилась голова от того, как легко у него находился ответ на любой вопрос. Хотя именно этот ум, который она в нем так восхищала, сейчас и вызывал ее досаду.

К черту всё. Прежде чем она окончательно растеряла всю храбрость, она подняла кулак и постучала.

Он велел ей войти, и она приоткрыла дверь на щелочку, просунув внутрь голову.

Ученый Хари сидел за своим столом, проверяя стопку заданий.

Судя по всему, это была сданная ими на прошлой неделе работа о Договоре Семи Рек и о том, как завершение конфликта подстегнуло мини-ренессанс новых инкр — хитрая сделка, в результате которой Зенаида заполучила огромный кусок земли в обмен на зерно.

— Ваши часы приема уже закончились?

— Закончились, но, как я вижу, это не помешало тебе прервать меня.

Плечи Одры поникли, она пробормотала извинения и уже собралась закрыть дверь, чтобы шмыгнуть обратно в коридор.

— Но раз уж ты проделала весь этот путь, можешь задать свой вопрос. — Он отложил перо и откинулся на спинку стула, впервые посмотрев на нее по-настоящему с того момента, как она заглянула в кабинет.

Она замялась. Она до сих пор не знала, как именно сформулировать вопрос…

Вздох.

— Одра, ты выпускаешь тепло из камина, который и так из последних сил пытается обогреть хотя бы эту маленькую комнатку в таком сквозном замке. Заходи, садись.

Одра протиснулась в дверь целиком и опустилась на круглое кресло напротив его стола. Она не удержалась и бросила взгляд на стопку бумаг.

Неужели он уже проверил ее работу?

Что он подумал об истории, которую она вставила в эссе — о несправедливых итогах договора? Зенаида, королевство, в котором весна наступает раньше, а зима позже всех, обладала самыми богатыми почвами; их урожаи переживали любые морозы в империи. Зенаидские провидцы точно знали, когда закончится сезон, и у них было вдоволь зерна. Вместо того чтобы поделиться с Интьянской империей, они предпочли воспользоваться их бедственным положением. Зерно в обмен на землю.

Каждую Бесплодную Зиму границы Зенаиды раздувались, как нарыв, по мере того как территории окружающих стран сокращались.

Подумает ли он, что она разглядела эту закономерность — то, о чем ученые предпочитали не распространяться (более того, они всячески старались преподносить каждую «победу» Зенаиды как отдельное, изолированное событие, делая акцент на годе цикла, а не на времени года, словно пытаясь отбить у всех мысль о какой-либо системе)… И тем не менее, все лежало на поверхности; нужно было лишь заметить.

— Можешь не пялиться на бумаги; работы гильдии Арканы я еще не проверял, своей ты здесь не найдешь. — В его голосе послышалось веселье, когда он скрестил руки на груди и окинул ее взглядом поверх очков.

— О, неважно, я совсем не переживаю за свою оценку.

Он приподнял бровь.

— Уверена, что заработала проходной балл, м?

Одра прикусила губу.

— Ну… пока что я получала за эссе только высшие балы…

— И тем не менее… Ты все еще тревожишься из-за своего места в рейтинге по сравнению с остальными адептами Арканы.

Она кивнула.

Он подался вперед, его губы сжались в ниточку, а кончики пальцев и больших пальцев соприкоснулись, образовав нечто вроде треугольника.

— Твои работы прекрасны, всегда отлично проработаны, написаны ясным, порой почти лиричным языком. Их поистине приятно читать, особенно на фоне творений некоторых других учеников. Однако…

У нее внутри все сжалось.

— Однако? — выдохнула она, хотя уже догадывалась, что он скажет.

— Твои практические занятия…

— Я знаю. — Она поморщилась. — У меня с ними проблемы. — Она заговорила быстро, решив в последний момент, что не вынесет его разочарования, высказанного вслух, — разочарования в собственном разуме и так было через чур; ей вовсе не хотелось, чтобы оно зазвучало его голосом, став вдвое громче. — Именно поэтому я здесь; мне нужно знать, что я могу сделать иначе, чтобы исправить эти оценки.

Он нахмурился.

— По сути, ничего, кроме как доказать, что ты способна освоить заданные инкры.

— А если я не смогу?

Он выдержал паузу, прежде чем ответить.

Одра опустила взгляд на свои руки, ковыряя заусенец.

— Тогда ты провалишься. Тебя отправят в Икшель, в ряды тамошней пехоты. Нападения из Завесного Мира участились как никогда; из-за затянувшейся зимы Верховная Магистра Силеста чуть ли не ежедневно рассылает письма с требованиями отчетов о приближающихся войсках — сколько их и когда можно рассчитывать на их прибытие.

Одра прикусила губу еще сильнее, чтобы та не дрожала. Было очевидно, что ученый Хари восхищается умом, упорством, талантом — но у него совершенно не было терпения к слезам или мольбам.

— Что, если я напишу дополнительные работы, если я…

— У нас достаточно ученых, Одра — полноценные ученые-фейри сейчас заполняют остальные университеты по всей Зенаиде. — Его голос прозвучал мягко, отчего всё это становилось только хуже. Если бы он мог ей помочь, он бы помог. Ему тоже было больно это говорить. — Нам нужны сильные инкраманты, которые помогут возродить Зенаиду, когда найдется Наследник, завершится ритуал и вновь пробудится весна.

Одра сжала руки в кулаки. Она не станет пехотинкой; ни за что.

И Одра с отвращением признавалась самой себе… но в какой-то момент за последние несколько дней ее цель начала разрастаться, выходя за рамки простого сохранения жизни ради возвращения домой. Это по-прежнему оставалось главной целью, конечно, но она начала жаждать большего. Соблазн стать одной из тех могущественных инкрамантов — обрести богатства, продленную жизнь, изведать настоящее лето — их обещания манили золотом, и Одра из последних сил старалась не уподобляться падкой на блестяшки вороне.

И все же, чтобы иметь возможность выбора в будущем — дом или лето, — она должна быть жива, чтобы этот выбор сделать. А сохранение жизни зависело от способности творить инкры прямо сейчас.

Способности, для постижения которой она была слишком слаба и сломана.

Одра резко вскочила, и резкий скрежет ножек стула по каменному полу кабинета ученого Хари прозвучал громко и резко.

— Я понимаю. Спасибо за наставления; извините, что побеспокоила. — Она бросилась к двери, твердо намереваясь сбежать из его кабинета до того, как предательские слезы перестанут подчиняться приказам и брызнут наружу. Должно быть, в этом и крылась суть ее проблемы; раз она не может справиться даже со слезами, ее воля очевидно сломлена и слаба.

— Подожди, Одра…

Она замерла тяжело дыша, рука лежала на дверной ручке. Она не смела обернуться, иначе он увидел бы, что она не смогла сдержать слезы… лишнее доказательство того, что она жалкая и недостойная величия.

— Завтра у гильдии Арканы День Санктума, верно? Встретимся завтра в это же время; возможно, у меня найдется кое-что, что тебе поможет.

Одра обернулась, ее широко раскрытые глаза блестели в свете лампы кабинета.

— Обязательно приду, спасибо, — выпалила она… а затем добавила: — Мне нужно что-нибудь принести с собой?

Ученый Хари усмехнулся, и в его глазах заплясали озорные искорки.

— Принеси тот тренировочный пергамент, который ты прихватила; он нам понадобится.

Она смахнула слезы и тихонько рассмеялась, и смех этот прозвучал глухо сквозь последние остатки рыданий.

— Обязательно, спасибо, ученый Хари.

— Хари вполне достаточно… когда мы одни.

Щеки Одры потеплели, улыбка стала шире.

— Спасибо… Хари. — Она впервые произнесла его имя без уважительного титула, чувствуя себя немного смущенно, и решила, что ей нравится то, как оно звучит на вкус. — Увидимся завтра.

Следующим утром, после удручающе скучного храмового занятия, ученый Хари, как и обещал, ждал Одру в своем кабинете. Она едва успела закрыть за собой дверь, как он нагрузил ее руки стопой фолиантов и свитков.

Его выражение лица стало строгим.

— Я взял их из закрытого архива, Одра. Большинству из этих книг не положено покидать библиотеку — некоторые из них вообще оригиналы, и я рассчитываю, что ты отнесешься к ним с максимальной заботой и… осмотрительностью.

Одра сглотнула и кивнула, прижимая ношу к груди так бережно, как только могла.

— Прочти их все; здесь собраны продвинутые инкры… — Он откинулся на спинку стула, и в его голосе зазвучали задумчивые, любопытные нотки. — Мне интересно: не в абстрактной ли природе тех инкр, что мы практикуем, кроется твоя проблема? Твой разум великолепен и алчен до знаний, я это вижу, но, возможно, вся загвоздка в том, что начальные инкры слишком концептуальны. Для большинства новичков это именно то, что нужно: способ сотворить заклинание по-своему, подогнав его под собственное интуитивное представление о том, что должно произойти. Однако в твоем случае тебе могут подойти инкры с единственным возможным исходом. Те, что срабатывают в строгом соответствии с задумкой, кто бы их ни сотворил.

В этом ли дело? Неужели всё действительно так просто? Впервые за неделю в душе Одры забрезчила искра надежды. Сможет ли она и впрямь освоить продвинутые инкры так, как не получалось с азами?

— Убери их в сумку, но оставь текст с первой продвинутой инкрой. Попробуем прямо сейчас.

Одра послушалась, аккуратно уложив остальные книги в сумку, за исключением свитков, которые хранились в длинных деревянных тубусах с ремнями — те не влезали внутрь, и их пришлось бы носить отдельно. Затем она достала перо и одолженный (не украденный) тренировочный пергамент и уселась напротив ученого Хари.

— Открой семнадцатую страницу — первая инкра наверху.

Она перелистнула страницы, остановившись на семнадцатой. Взглянув на заголовок, нацарапанный вверху — «От барвинка к кобальту», — она почувствовала, как мимолетную надежду вновь вытесняет страх. На странице красовалось название, краткое описание действия инкри, имя ее первооткрывателя и дата внесения в главные архивы Зенаиды, но всё остальное пространство занимала… самая запутанная инкра из всех, что ей доводилось видеть.

Она напоминала лабиринт из детской газеты для богатеев, выписывавших столичную прессу — если бы у этого лабиринта не было ни начала, ни конца.

— Инкрамантия не знает более конкретных заклинаний, чем это; я подумал, что это идеальная отправная точка. Данная инкра была открыта случайно художником по имени Нохоло Дании… — Хари, казалось, просто не мог не предаться своему любимому занятию (пусть даже перед ним была всего одна слушательница): он пустился в рассказ об истории создания формулы «От барвинка к кобальту», хотя, судя по всему, изначально вовсе не планировал вдаваться в такие подробности.

Было в этом что-то невероятно очаровательное — то, как он не мог сопротивляться желанию учить, делиться знаниями до тех пор, пока перед ним сидит жадный до учебы человек, а Одра была ох как жадна до них.

— …хотя некоторые назвали бы его не художником и даже не творцом, а безумцем. Впрочем, безумцем успешным — ему даже довелось расписывать стены королевской резиденции. Однако он родился не в богатстве и горел идеей найти способ сэкономить художникам монеты. Красящие порошки и масла нынче дороги, а в те времена — и подавно. Что, если покупать самый дешевый порошок в лавке ремесленника и превращать его в любой желаемый цвет? И не используя для этого волокна редких и дорогих растений или панцири дюжины жуков, а просто применив инкру?

Он сколотил бы целое состояние, его имя славили бы в каждой таверне, а барды слагали бы о нем баллады.

Одра затаив дыхание слушала рассказ о судьбе Нохоло. Ей казалось, будто она видит его воочию, чувствует его искреннее стремление к знаниям и желание поделиться ими с миром.

— К сожалению, он помешался на этой идее; то, что начиналось как простое любопытство, стало смыслом всей его жизни. Он забросил своих покровителей, даже самого короля, и вовсе оставил живопись ради этой единственной цели. Одержимость поглотила его, подчинив себе последние десятилетия его жизни, и преуспеть ему удалось всего один-единственный раз. Причем цвет на выходе должен был быть строго барвинковым, а превращаться он умел только в один конкретный оттенок кобальтового.

— И все же, — выдохнула Одра, захваченная этой историей. — У него получилось.

Хари тепло улыбнулся и кивнул. — Это да. И хотя он создал безумно сложную инкру, на прорисовку которой уходит уйма времени, она работает. И если заклинание сотворено верно, с использованием нужного оттенка барвинкового, результат будет абсолютно одинаковым каждый раз.

Одра вгляделась в начертание.

Оно и впрямь было запутанным, и теперь ей стало понятно, почему многие считали Нохоло Дании безумцем. Хотя в ее глазах это творение вовсе не выглядело пороком больного разума: глядя на замысловатый и переплетенный глиф, она видела лишь красоту линий и чистейшее искусство. Одра могла лишь догадываться, насколько искусным и талантливым был Дании изначально, раз создал столь сложную и детализированную вязь.

Эта инкра не имела никакого отношения к жизни или росту, и Одра совершенно не представляла, чему здесь вообще можно пойти не так. В ее понимании у цветов были свои противоположности — холодные и теплые тона. К тому же, опираясь на теорию цветового круга, с которой она была хорошо знакома благодаря матери-художнице, существовали классические контрасты. Например, оранжевый и синий — самое популярное сочетание у современных живописцев из Солт-Холлоу, учитывая все оттенки морской воды, скал и привычку местных рассветов и закатов поражать воображение своей яркостью. Но повлияет ли ее собственное знание колористики на эту конкретную инкру?

Она очень надеялась, что Хари прав и этот узкоспециализированный тип заклинаний наконец вытащит ее из беды.

— Но… — Она нахмурилась. — У меня нет ничего барвинкового…

Хари усмехнулся, достал из ящика стола тонкую жестяную коробочку и протянул ей.

Она взяла ее, и ее пальцы едва заметно коснулись его кожи.

Ей показалось или от этого мимолетного прикосновения по телу действительно пробежал теплый трепет?

Одра поставила коробочку на стол и приподняла крышку.

Внутри лежали тринадцать безупречных масляных мелков из сухой прессованной пастели. Она помнила, как однажды отец подарил матери набор из шести таких мелков на именинный день. Она не знала, во сколько это обошлось отцу, но судя по тому, как плакала мать и как бережно, буквально по миллиметру тратила каждый мелок, можно было лишь догадываться о его ценности. А здесь их было тринадцать. Ее взгляд задержался на барвинковом мелке — светло-лиловый цвет весело и ярко светился между двумя оттенками зеленого. Ее матерью была бы счастлива получить доступ к такому богатству красок.

— Положи барвинковый мелок на тренировочный пергамент.

Она послушалась.

— А теперь изучи инкру. Видишь, как этот участок… — он указал на конкретный изгиб одной из линий, — …имеет вот эту петельку справа, но ее нет слева? Ты ни в коем случае не должна ее пропустить. И вот здесь…

Он указывал на скрытые нюансы знака — на те детали, которые казались ей случайными или к которым рука интуитивно сопротивлялась при копировании.

Одра никогда в жизни не концентрировалась так истово на одном-единственном рисунке, но теперь она изучала чертеж так, от этого зависела ее жизнь. Вполне возможно, так оно и было.

— Когда будешь готова, очисти разум. Не думай о барвинке или кобальте. Если с этими оттенками связаны какие-то воспоминания — а я вижу, что с этими мелками у тебя явно что-то связано, — выбрось это из головы. Забудь про ассоциации, даже не пытайся вообразить то, что эта инкра должна сделать. Твоя задача — не перекрасить масляный брусок. Твоя задача — просто сотворить инкру.

Одра кивнула, прикусив губу. Бровь была нахмурена от предельной концентрации, пока она изучала каждый завиток и петлю этого лабиринтного знака.

— Хорошо.

Когда ей показалось, что она запечатлела в памяти каждый изгиб, петлю и поворот, она взяла перо и принялась переносить инкру на тренировочный пергамент, прямо под мелок.

В кончиках пальцев запульсировало тепло, сердце заколотилось быстрее, а в подушечке большого пальца, прижимавшей перо, возникло ощущение легкого электрического разряда. Но она держала мысли кристально чистыми, сосредоточившись лишь на одном — выписать инкру безупречно, в точности так, как она была начертана на странице.

Она не думала о масляном мелке, удерживая внимание исключительно на точке соприкосновения пера с пергаментом.

Когда рука начала затекать от напряжения, она заставила себя продолжить. Инкры нельзя чертить урывками — их нужно выводить единым непрерывным движением, кончик пера не имел права ни остановиться, ни оторваться от бумаги.

Наконец она замкнула лабиринтоподобный узор, положила перо и зажмурилась. Она растопырила пальцы, отчаянно желая их размять, но подавила это желание; ей вовсе не хотелось выглядеть слабой перед Хари.

Она до ужаса боялась посмотреть на результат.

Неужели барвинковый цвет действительно сменился на кобальтовый?

Или она просто потратила полчаса на кропотливое выведение инкри впустую?

— Открой глаза, Одра, — велел Хари.

Она подчинилась.

Прямо на столе лежал безупречный масляный мелок насыщенного кобальтового цвета. Она взяла его дрожащими пальцами и поднесла ближе. Перепутать кобальтовый с барвинковым было невозможно — цвета разительно отличались. Она подняла взгляд на гордое лицо Хари. Он улыбался, даже ухмылялся.

— Чертовски хороший я все-таки преподаватель, — заметил он.

Одра рассмеялась, поднимая мелок выше.

— У меня получилось!

— Получилось.

— Может, разберем еще одну инкру? — Она чувствовала себя опьяненной, непобедимой. Словно теперь, когда ей покорилось это заклинание, она сможет освоить любую инкру, подчинить своей воле что угодно.

— Еще успеем. Приходи в следующий Санктум в то же время, и я подготовлю для тебя следующее испытание. А пока не запускай учебу и постарайся осилить как можно больше тех фолиантов в те редкие минуты отдыха, что у тебя есть.

Одра рассмеялась.

— Значит, вы, ученые, прекрасно знаете, насколько у нас безумный график?

В ответ раздался смешок.

— Я ничего не подтверждаю.

Она поднялась на ноги, чувствуя себя невероятно легко — так, будто стоило ей потерять бдительность, и она взмоет прямо к потолку кабинета Хари.

— Я всё сделаю, Хари, спасибо вам.

Одра торопливо забросила вещи в сумку, взвалила перегруженный кожаный мешок на плечо вместе со свитками, но замялась, внезапно почувствовав себя нелепо и по-детски, но…

— Хари… можно мне…

— Да, можешь оставить мелок себе. — Каким-то образом он заранее знал, о чем она попросит. Он рассмеялся, и этот смех прозвучал тепло и раскованно.

Одра сразу расслабилась, ведь он вовсе не насмехался над ней — напротив, он разделял ее радость в этот момент. Сейчас жизнь здесь уже не казалась такой ужасной, и у Одры впервые возникло желание принять ее со всеми ее трудностями.

Она улыбнулась во весь рот, достала из жестяной коробки кобальтовый мелок (на котором все еще красовалась этикетка «Барвинок») и сунула его в карман.

— Для доказательства, — пояснила она.

Ведь вот оно, прямо в ее кармане — доказательство того, что она стоит большего, чем участь рядовой пехотинки, что она способна на большее и рождена для великих дел.

— Одра, и еще одна просьба, — произнесла он в тот момент, когда она уже собиралась выскользнуть за дверь.

— Всё что угодно.

— Пожалуйста, пока держи наши дополнительные занятия в тайне — даже от своего опинанта. И никому не говори об уровне сложности инкри, которую ты только что сотворила.

Конечно же, он не хотел, чтобы остальные студенты потребовали для себя того же: он физически не мог репетиторствовать с каждым новичком тет-а-тет. К тому же ей самой ни к чему лишние разговоры — только представьте, что сказал бы Ноэль, узнай он об ее дополнительных уроках. Ничего хорошего или доброго.

— Ни слова никому. Увидимся на занятиях!

Каким-то образом осознание того, что ей покорилось экспертное заклинание, словно освободило что-то внутри Одры. Абстрактные инкры больше не казались невозможными — просто к ним нужен был иной подход, отличный от того, которым пользовались все остальные. Ей требовалось заучить каждую абстрактную инкру из учебного плана, а затем отыскать ее противоположность — или то, что максимально близко к ней подходило.

Если ей требовался лед, она тренировала инкру огня до тех пор, пока на ресницах не оседал иней, а губы не синели от холода, — но по крайней мере она больше не калечила себя. И все же, несмотря на возросшие усилия и маленькие победы, оставались такие инкры, которые она так и не смогла одолеть, — и все они были связаны с жизнью… противоположностью смерти. Как бы она ни старалась, сколько бы свитков и трактатов ни перелопатила, ей не попадалось ни единой инкри, связанной со смертью, увяданием или чем-то, что могло бы послужить антиподом роста. По крайней мере, в обязательной программе их не было — как не нашлось их и в секретных фолиантах Хари.

Тем не менее, благодаря его дополнительным материалам и чуткому руководству, она сумела самостоятельно освоить еще шесть инкр третьего уровня — каждую более странную, специфическую и запутанную, чем предыдущая.