Такая аномалия, как я, не годилась для того филиала «Института», которому нужно было оставаться в тени, поэтому меня швырнули сюда, словно мусор, от которого нужно избавиться.

Предполагалось, что омеги отсюда не сбегают. Вот почему нас передавали, когда стая жителей получала статус. В итоге мы либо умирали, либо оказывались связаны со стаей без малейшей надежды выбраться.

Если она думала, что золотая стая развратит нас, то это было ничто по сравнению с тем, что сделает такая омега, как я.

В любом случае, связи — это проблема завтрашнего дня.

Темная связь все равно не рассматривалась. Это была связь, которую альфы могли дать омегам без согласия, связь абсолютного контроля. Это означало, что омега должна выполнять каждую команду. И не было незаконным связывать золотые стаи, такие как Кресцент, темной связью.

Но наша стая не могла связать ее темной связью — такие сделки рассчитаны на одного омегу. В стае с темной связью не может быть двух омег.

Проблема теперь заключалась в том, что обычные укусы требовали согласия обеих сторон.

И я начинал сомневаться, смогу ли я вообще убедить ее во всем этом с ее постоянными переживаниями по поводу развращения.

Это если не считать того, что я разберусь со сделкой с Домиником Редгрейвом — о которой я определенно не собирался упоминать сегодня вечером.

— Я должна беспокоиться, — пробормотала Кресцент после долгой паузы. — Очевидно, никто из вас не собирается этого делать.

Черт, какая же она милая.

Я никогда не встречал никого, кто так сильно беспокоился бы о моем спасении.

Вздохнув, я прижал ее к себе и погладил по волосам. Если мы будем спорить, то только расстроим ее — особенно если это какая-то экстремальная религия, как упомянул Фантом. Будет лучше, если мы будем внедрять новые идеи постепенно.

— Тогда можешь попереживать за нас. Поговорим об этом побольше завтра, ладно?

Как по команде, я услышал гудение замка, встающего на место, надежно запирая нас внутри на ночь. До утра никто другой не сможет войти.

— Можешь спать спокойно, — пообещал я ей, и по тому, как она расслабилась, я понял, что она поверила мне всем сердцем.

Я только надеялся, что это доверие не обернется катастрофой для нас всех.

Глава 10

КРЕСЦЕНТ

Три дня назад — Монастырь

Одиночество было причиной, по которой я ходила туда неделю за неделей.

Было раннее воскресное утро, и камень холодил мои колени, пока я ждала, стоя на коленях у своей кровати с опущенной головой.

Моя повязка была туго завязана на голове, а на левой руке была шелковая перчатка. Сегодня утром я оставила за дверью маленький вышитый золотом цветок, что означало мое желание присоединиться к службе.

Всю неделю было так тихо, и мне хотелось услышать другие голоса, кроме молитв Сестер или тихого шелеста переворачиваемых страниц в нашей гостиной.

Но больше всего я хотела запахов.

Я бы ни за что не призналась, как сильно жаждала их — запахов других людей. Альф, бет, омег. Зачастую в них не было ничего слишком подавляющего, так как приходить на богослужение без хотя бы слабого подавителя считалось грубостью, но они смешивались со сладким запахом деревянных скамей, создавая нечто новое.

Других, кто не был просто омегами из золотой стаи или членами Сестринства.

Это был мой единственный шанс побыть с ними.

Я слышала шаги за дверью, тихий обмен репликами, пока Сестры готовились к службе.

Каждый раз, когда они приближались, я крепко зажмуривалась под повязкой, надеясь, что они выберут мою дверь.

Мы были воплощением грядущего развращения. Позволить золотым стаям вроде нас смешиваться с членами общины — это был бы хаос. Поэтому нам разрешалось присутствовать только с сопровождением. Обычно это была Сестра, если они хотели проявить великодушие, но иногда добровольцами выступали уважаемые члены общины.

Таким образом мы могли слушать Проповедь, но неся ответственность. Однако в некоторые недели добровольцев не хватало, и мы не могли пойти все.

Наконец я услышала тихий стук в мою деревянную дверь, после чего она распахнулась.

Я попыталась сдержать улыбку. Цоканье туфель вошедшего отличалось от более мягких шагов Сестры, и, хотя я всегда предпочитала комфорт знакомой Сестры, разочарование быстро прошло.

— Я здесь, чтобы сопроводить тебя. — Слова были знакомыми, хотя низкий голос — нет.

— Спасибо, что пожертвовали своим временем, — сказала я, как делала каждый раз. Я поднялась на ноги в темноте, осторожно, чтобы не наступить на длинное серое платье, которое мы всегда носили.

Когда он подошел ко мне, я уловила едва заметный аромат миндаля и гвоздики. Приятный запах. Он был альфой, я поняла это по его резкости.

Редкость, поскольку в Монастыре их очень высоко почитали, и у них, вероятно, были дела поважнее, чем оказывать благотворительность таким развращенным омегам, как я.

Довольно неуверенно моя рука в перчатке потянулась вперед, ладонью вверх. Я постаралась никак не отреагировать, когда его теплое прикосновение встретилось с моим, и он обвил мою руку вокруг своего локтя.

Все это было обычным протоколом, если не считать того, насколько близко я стояла к альфе. Я едва могла собраться с мыслями, пока он вслепую вел меня из комнаты по коридорам Монастыря.

Альф обычно предупреждали держаться подальше от развращенных — чтобы не рисковать и не поддаться искушению. Я слышала о таких случаях, обычно из шепотков, сопровождающихся румянцем, но сама никогда с этим не сталкивалась. Те немногие мужчины-члены общины, которые регулярно нас сопровождали, все были бетами.

Чтобы покаяться, чтобы заслужить спасение с такими глазами, как у нас, путь был тихим и одиноким.

Течки мы переносили в одиночестве и в полной мере, в своих комнатах, эта боль была платой за тот риск, которым мы обременяли общество.

Я не знала, верю ли я в спасение — учения никогда не казались мне близкими или реальными, как некоторым другим омегам. Но развращение, о котором они учили, опасность, которую мы представляли… это меня пугало.

Я боялась стать причиной чьего-то падения.

Это проклятие было ядом, который я никогда не смогу изгнать, но оно было моим, и я не хотела делать его чьим-то еще.

Хотя омег в Монастыре не держали под строгим замком, меня, как и других, они спасли на раннем этапе, и во взрослой жизни я мало что знала кроме этого. Мне было тринадцать, когда меня нашли в доме матери с золотистыми глазами, о которых я не знала, что они — грех. Все было просто: если омега получала инъекцию Института в течение года после появления запаха, ее глаза не становились золотистыми.

Это, как я узнала слишком поздно, было связано не только с защитой общества от альф-одиночек, которых рожали эти омеги и которые могли быть жестокими и опасными. Это также давало омегам, которые были дисбалансом и хаосом для силы альф, путь к чистоте.

Я узнала об этом лишь позже, но моя мать состояла в радикальной группе, которую общество считало террористами; они укрывали всех своих детей, у которых появлялся запах, и не рассказывали им об инъекции, пока не становилось слишком поздно.

Монастырь упорно трудился, чтобы забрать каждого найденного таким образом ребенка, дабы их не отправляли в безжалостную систему в городах, которая никогда не даст им пути к спасению или безопасности.

Альфа ничего не говорил, пока мы шли, и я пыталась успокоить свои нервы.

Естественно, мое тело, ноющее от многолетних расплат, отреагировало на него. По шее пополз жар, пульс участился, инстинкты подбивали меня придвинуться ближе. Кроме того, в белье скапливалась влага, но я изо всех сил старалась этого не замечать.

Ничто из этого он не контролировал, и он потратил свое время, чтобы сопроводить меня. Я не могла отплатить ему за это неуважением.

Я предположила, что он был молодым альфой без стаи, так как его запах ничем не скрывался. Альфы без стаи не могли совпасть запахами с омегой, но те, кто состоял в стае, обычно предпочитали использовать полные блокаторы запахов, поскольку они ни за что не захотели бы рисковать совпадением с развращенной.

Конечно, в то время как другие члены общины приглушали свои запахи, наши должны были быть полностью подавлены, как мой прямо сейчас.

Наконец я услышала приближающийся тихий гул разговоров. Ветерок ударил мне в лицо, когда мы вышли в колоннаду, соединяющую дом Сестер со зданием для богослужений.

Я подавила улыбку, с нетерпением ожидая погружения в это море запахов. Услышать сплетни и разговоры людей, которые жили такой странной и отличной от моей жизнью. Жизнью, которой у меня никогда не будет.

Я была рада, что по пути он заговорил с несколькими людьми. Я слышала пару вопросов о его решении привести меня, на которые он отвечал со смирением.

— Я случайно услышал, как сестра Джозефин говорила, что на прошлой неделе им не хватило сопровождающих, — сказал он. — Каждый из нас должен иметь возможность услышать слово.

Кажется, кто-то похлопал его по плечу.

— Блаженны те, кто находит время для грешников! — отозвался другой голос. — Люк, из тебя выйдет отличный вожак стаи.

Я замерла, осмысливая это.

Люк?

Община была большой, но я пробыла здесь так много лет, что знала достаточно о тех, кто часто посещал службы.

Был только один Люк — Люк Андерсон, — и я никогда не думала, что он найдет время, чтобы отвести одну из нас на Службу.

Он был сыном из стаи Андерсон, которую возглавлял один из наших Верховных Жрецов.

Когда он ввел нас на службу, мы поднялись по ступенькам и прошли назад. Мне было немного грустно от этого, так как я не оказалась в самой гуще событий, но я не собиралась быть неблагодарной за то, что нахожусь здесь.

Он первым шагнул к скамье, садясь с краю ряда, что было необычно. Чаще всего меня пропускали первой, чтобы мне было легче найти место, но, возможно, он просто не привык к такому.

Я заколебалась, пытаясь сообразить, как лучше пройти мимо него. Скамьи стояли не так уж далеко друг от друга, и я не хотела проявлять неуважение.

Я решила повернуться к нему лицом и попытаться протиснуться. Мое сердце екнуло, когда я почувствовала, как его рука скользнула по моему бедру поверх платья — конечно, чтобы помочь мне сориентироваться, — но никто никогда раньше не прикасался ко мне подобным образом. Это так сбило меня с толку, что я промахнулась на последнем шаге, моя нога зацепилась за его, и я чуть не упала. Мои руки резко выбросились вперед: одна нащупала спинку скамьи, другая — его руку.

Я поняла свою ошибку в тот же миг, как совершила ее.

Это была рука без перчатки.

Я не прикасалась к альфам — никогда, — но меня учили, что произойдет, если я это сделаю. И действительно, я почувствовала резкий прилив отчаянной потребности — она становилась хуже с каждой течкой, которую я переживала. Это было настолько ошеломляюще, что из моей груди чуть не вырвался скулеж. Мне удалось свести его к писку, мгновенно перенеся хватку на скамью и усаживаясь рядом с ним.

О нет.

Почувствует ли он то же, что и я?

Мои щеки горели, и в груди зародилась паника. Служба вот-вот должна была начаться, а я только что вызвала у него огромный всплеск похоти. Поймет ли он? Или мое незваное возбуждение останется подавленным блокаторами? Он не пошевелился рядом со мной, но его запах изменился на нечто иное.

Опасное… или… желающее…?

Я закусила губу, сжав платье на коленях в кулаки.

— М-мне так жаль, — прошептала я.

Нам никогда не полагалось заговаривать первыми, как только мы покидали свою комнату, но я не знала, что еще сделать.

Он ничего не сказал, и я сглотнула, сгорбившись.

Его запах все еще был… другим, словно обугленным по краям, как будто он пытался сдерживать себя.

Я едва заметила, как началась проповедь, время ускользало в странной панике.

Расскажет ли он Сестрам?

Меня накажут — и это могло быть что угодно, от дополнительных обязанностей до вызова в кабинет Главной Сестры Матильды. Но запретят ли они мне когда-нибудь возвращаться сюда снова?

Может, мне стоит попросить, чтобы в будущем меня приводила только Сестра?

Но из-за этого я могу показаться непригодной для контакта с альфами, а выбор Избранной стаей альф был моим единственным шансом на что-то новое.

О боже…

Если он им расскажет, это наверняка повлияет на мои шансы…

Я хотела, чтобы меня выбрала Избранная стая. Как только омегу выбирают, считается, что она отбыла свое наказание за принадлежность к золотой стае, и признается спасенной.

Одни только течки были такими болезненными — я хотела, чтобы моей платы было достаточно.

Когда этого будет достаточно?

Слезы обожгли мои глаза, и я попыталась сморгнуть их под повязкой.

Эгоистка…

Упрекнула я себя.

Выступающий впереди, должно быть, уже почти заканчивал, а Люк рядом со мной все еще был напряжен.

Все это время я беспокоилась о себе — в то время как он дал мне возможность быть здесь, а я все испортила. Я превратила то, что должно быть святым, в нечто порочное.

Остаток церемонии я провела в оцепенелом страхе, не слыша ни слова из проповеди.

Наконец он встал, и мы пошли обратно сквозь толпу. Он ни с кем не заговорил, отчего мои нервы натянулись. Резкая грань его запаха теперь немного притупилась, и я все еще могла уловить его только потому, что обращала на это внимание, но я сомневаюсь, что он хотел рисковать тем, что кто-то еще это поймет.

Я испортила ему проповедь, смутила его, и теперь он не мог ни с кем заговорить.

Все потому, что я не была осторожна.

Наконец я услышала знакомый тихий шелест открывающейся двери моей комнаты.

Он шагнул внутрь вместе со мной.

Я с облегчением выдохнула, вдохнув едва уловимый запах своей комнаты. Это было не самое настоящее гнездо, так как эти инстинкты приходилось тщательно контролировать, чтобы они не свели нас с ума, но в ней были легчайшие следы, делавшие ее моей. Легкий оттенок бархатной розы и какао, словно слившийся с камнем.