Я никогда не состоял в дружеских отношениях с департаментом полиции Лос-Анджелеса. Мы поддерживали нормальную связь, потому что они изредка нуждались в моей помощи. Кроме того, я – дурак – постоянно высовываюсь, когда кто-нибудь в моем микрорайоне попадает в беду.

Но истина в том, что я вожу знакомство с некоторыми полицейскими, а завуалированная угроза со стороны мисс Кейн заставила меня позаботиться о некоторой защите.

– Отделение полиции на Семьдесят седьмой улице, – отчеканил женский голос в ответ на мой вызов.

– Я хотел бы поговорить с сыщиком Льюисом.

– Кто спрашивает?

– Изи Роулинз.

– Э-эмм. Подождите минутку, пожалуйста.

Раздался какой-то треск, и прошло, наверное, не более пяти секунд, в трубке послышался голос Арно Льюиса – сыщика-негра из отделения на Семьдесят седьмой улице, местного жителя.

– Роулинз? Где вы находитесь?

Стало ясно, что надо мной нависла серьезная угроза, коль скоро он задал такой вопрос.

– В будке телефона-автомата, – беззаботно ответил я. – У меня возникли неприятности, и я бы хотел спросить вас кое о чем.

– Почему бы вам не подъехать сюда?

– А почему бы нам не переговорить по телефону? Вы ведь знаете, что у меня всегда неотложные дела.

– В общем-то, я не могу говорить по телефону о делах, связанных с полицией.

– Кто сказал, что я хочу поговорить о делах, связанных с полицией?

– Почему бы мне позже не заехать к вам домой? Мы могли бы поговорить после работы, – предложил он, игнорируя мой вопрос.

– Ладно, договорились. У вас есть мой адрес?

Я знал, что у него нет моего адреса. Его знали только мои ближайшие друзья, а они никогда не сообщат его полицейскому. В телефонном справочнике я не значился, а моим официальным и почтовым адресом считался дом, где сейчас жил Примо: Сто шестнадцатая улица. Примо и Флауэр хранили мою корреспонденцию.

– Нет.

– Хотите сказать, его нет в вашей картотеке?

– Нет, хочу сказать… Возможно, он там и значился. Но почему бы вам прямо сейчас не назвать его мне, чтобы не обращаться к картотеке?

Я назвал ему адрес Кловис. Я представил, как к ней в дом явится полдюжины полицейских с моим именем на устах, что ж, возможно, она забудет о Крысе и Мофассе.

– Когда вы возвращаетесь домой?

Я представил себе этого высокого парня, похожего на Пойндекстера, в очках с толстыми стеклами, которые он то и дело поправляет, и мог бы побиться об заклад, что в этот момент он снял очки, целиком сконцентрировавшись на мысли о том, как он меня накроет.

– Примерно в шесть, чтобы не опоздать к ужину.

– Ну, не исключено, что я перекушу у вас.

– Да, конечно. Приезжайте.

Я поехал на Двадцать вторую улицу. В конце квартала за станцией Ренко, магазином «Веселое спиртное» и повалившимся забором, увитым жесткими лозами с голубыми цветами, виднелся небольшой ветхий домик. Дворик сплошь зарос сорняками.

Парадное крыльцо было усеяно мусором – обертки от жвачек, листья, мелкие камешки, песок. Тут же стояла бочка, видимо служившая стулом, а на ней – несколько небольших зеленых зонтиков.

Я постучался. Я всегда стучусь. В доме никого не оказалось. А дверь была не заперта.

В доме, как и во дворе, царило запустение. Полы из грубо отесанных досок, которые какой-то ленивый осел покрыл лаком, предварительно не отциклевав. Разнородная мебель, явно со свалки. Диван повернут сиденьем к стене, два стула вверх ножками. Занавески наглухо задернуты, отчего внутри стоял полумрак. И было невыносимо жарко. Удушающе жарко.

На кухне на полу я обнаружил труп Терри с простреленной головой. В тех же черных джинсах и водолазке, которые были на нем, когда он сцепился со мной. Он лежал на спине, головой в сторону. Мозги полукругом разбрызгались на полу. Кровь запеклась черными пятнами на плечах и груди. Глаза и рот широко открыты. Он выглядел так, словно пытался напоследок вдохнуть полной грудью. На груди – нитка с четками. Их явно кто-то туда положил. Я опустился на колени, чтобы рассмотреть их поближе. Они были влажными – не от крови, а от воды.

Неожиданно я пожалел о нашей стычке. Возможно, если бы не пытался его приструнить, он, глядишь, и рассказал бы мне что-нибудь, и остался в живых.

И тут я услышал тяжелое шарканье ног за спиной и, прежде чем вскочить, не говоря уж о том, чтобы повернуться, почувствовал пронзительную боль в спине. Я исторг вопль и крутанулся, сжав кулак. Тот врезался во что-то твердое и мясистое, но не успел я развернуться, как меня настиг удар по голове, боль молниеносно распространилась по всему телу. Мне слышался далекий звук гонга и шум гигантской волны, обрушившейся на берег.

Я бежал в толпе чернокожих. Нас преследовали собаки и воронье, за которыми неслись разъяренные белые мужчины и белые женщины – голые безволосые белые люди. Рядом с ними скакали лошади с острыми как бритва подковами, дул обжигающий ветер. Мы старались спастись, но при этом толкались, сбивая с ног чернокожих соплеменников. На упавших набрасывались псы, между ног которых висели голодные крысы.

Я бежал изо всех сил, так, что порвал ботинки и разбил ноги в кровь. Потом я поскользнулся и упал. Раздался знакомый голос: «Тебя подвела собственная кровь».

Глаза раскрылись еще до того, как я пришел в себя. Через них искала выход агония. Я сел и потрогал голову. Она была мокрая. Мокрая от крови и мозгов Терри Т. Рядом валялась большая сковородка с ручкой. Если бы бросок оказался более метким, я бы, как и Терри, погиб.

Ну нет, это уж слишком!

Послышался тихий стон, переросший в завывание. А-а-а-а-а! Это мои собственные вопли. Я понимал, что надо молчать, но ничего не мог поделать. Я весь в крови. В крови!

Когда я, сотрясаемый рыданиями, попытался встать, острая боль пронзила плечо. Она глубоко проникла в меня, и я все понял: кто-то вонзил мне в плечо кинжал. Я попытался дотянуться до рукоятки, но не смог.

Меня спас именно страх смерти в образе этого ножа.

Я поднялся и кое-как поплелся в гостиную. Я что-то искал, не зная толком, что именно. Прошел в следующую дверь и оказался в спальне Терри. Там стояла односпальная койка с тонким белым матрасом в голубую полоску. На полу валялась запятнанная подушка без наволочки и шерстяное одеяло.

Оказывается, я искал одеяло.

Я осторожно накинул его себе на плечо так, чтобы не давить на рукоятку кинжала. Но даже легкое прикосновение вырвало из груди громкий вопль от нестерпимой боли. Чтобы не упасть, я должен был ухватиться за комод. На нем лежала фотография в рамке. Несмотря на ужасную боль и страх смерти, я заметил, что рамка эта такая же, как у Марлона. С фотографией Бетти. Я смотрел на нее, но ничего не мог разобрать, сконцентрировать внимание на запечатленных там лицах.

И я забрал фотографию. И, насколько смог, выпрямился. Вышел к машине, стараясь выглядеть как можно беспечнее, хотя был закутан в одеяло в тридцатиградусную жару.

Правда, теперь жара не имела значения.

Я забрался на водительское сиденье и слегка прислонился к спинке. От этого кинжал вошел еще глубже, а боль заставила меня вскочить.

Рука не слушалась. Только с третьего раза удалось повернуть ключ зажигания.

Мне пришлось готовиться к повороту, когда до перекрестка оставалось еще полквартала. А в каждом квартале меня подстерегала своя ловушка. В одном месте я не заметил двух ребятишек, игравших на улице, и чуть на них не наехал. Пришлось резко тормознуть, отчего я дернулся вперед, а потом назад к спинке сиденья. Вызванная этим боль в плече оказалась такой ослепляющей, что я вынужден был на некоторое время остановить машину и отдышаться на рулевом колесе.

Не знаю, зачем Терри понадобилось шерстяное одеяло в летнюю жару. У меня начиналось головокружение, но я боялся сбросить его с себя, понимая, что если сделаю еще что-нибудь не так, мне крышка.

Полицейская патрульная машина следовала за мной по бульвару Пико на протяжении двух миль. Не понимаю, почему патрули не остановили меня. Я ехал со скоростью примерно двадцать пять миль в час, привалившись к рулевому колесу в каком-то любовном объятии.

Но в районе Ла Бреа полицейские оторвались от меня. Возможно, получили по рации сообщение о настоящем преступлении. Не знаю. Но примерно в это же время я понял, что истекаю кровью и, вероятно, кровотечение слишком сильное. Я сунул руку под одеяло, она вся была в крови. В моей крови.

Нога нажимала на газ неровно. Поэтому машина то ускоряла ход, то снижала. К тому времени, когда я добрался до моего квартала, в ушах звенело вовсю. Я свернул на подъездную дорожку и стал сдавать задом к гаражу, но почему-то вдруг повернул ее налево. Не знаю, почему. Поворота там нет, я повернул самопроизвольно, будто, возвращаясь домой, каждый раз поступал именно так.

Из дома выбежал Джезус, услышавший удар в боковую стену.

– Пойди скажи Физер, чтобы шла в свою комнату, – велел я ему, жестом отсылая в дом. – Иди. И принеси мне мой зеленый пиджак.

Одному Господу известно, зачем мне понадобился зеленый пиджак.

Чтобы вылезти из машины, пришлось передвинуться по переднему сиденью в другую сторону. Я с трудом выбрался. В это время возвратился Джезус с пиджаком. И замер на месте, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. Закутанный в одеяло, проковылял мимо него. Прошел в комнату с телевизором. За мной шел молчаливый мальчик.

– Принеси из ванной мазь, спирт, бинты и пластырь.

Я медленно опустился на край дивана, а Джезус побежал за перевязочным материалом.

– Папа? – В дверях стояла Физер. Одной рукой терла свой нос, другой оправляла подол голубого платья. Она не подбежала ко мне, потому что мое лицо было выпачкано кровью Терри.

– Иди в свою комнату, малышка, – приказал я ей хриплым мрачным голосом.

Она кинулась прочь, не веря собственным глазам. Перед ней был не отец, а чудовище, забравшееся в их дом.

Тем временем вернулся Джезус, неся все, что я велел.

Я поднялся и скинул одеяло.

– Джуйс, не хочу тебя расстраивать, но попрошу мне помочь.

Он внимательно слушал меня.

– Сейчас я повернусь к тебе спиной. Идет?

Он кивнул.

Я медленно повернулся лицом к стене, где был приклеен экземпляр Прокламации об эмансипации с золоченой полоской по краям, купленный в магазине «Вулворт». Мне пришло на ум, что вывесить ее в доме равносильно тому, как если бы отсидевший срок заключенный прилепит к стене документ о своем освобождении.

– О господи, папа.

Приглушенный возглас Джезуса заставил меня забыть о себе. Забыть даже о кинжале в спине и улыбнуться. Мой сын вслух назвал меня папой. А я его спросил:

– Это нож?

– Это щипцы для льда, – ответил он четко на прекрасном английском языке.

– Ладно, сын, – сказал я, опускаясь на колени. – Ухватись за эти щипцы обеими руками и осторожно выдерни их. Боль может оказаться такой, что я на минуту потеряю сознание, но это ничего. Возьми бинт, зажми им рану и держи до тех пор, пока не убедишься, что кровотечение остановлено. Понятно?

– Да, папа.

Потом он проделал все это – быстро и ловко, без колебаний.

– О-ох!

Я стонал. Перед глазами вспыхнуло яркое желтоватое зарево, и не только перед глазами, но и в голове. Тело словно засасывало куда-то вверх, и я отчетливо понял, что значит умереть. Но умирать я не собирался, во всяком случае, не раньше, чем найду Элизабет Иди и убийцу Терри Т.

Желтое свечение, а с ним и мое сознание погасло. Я запомнил лишь призывный голос Физер и желание сказать ей: «Да, ягодка?», но не смог выговорить этих слов. Самое печальное ощущение, которое я когда-либо испытывал.