По возвращении в Англию Черный принц застал страну, объятую трауром. В 1368 году умер Лайонел Антверпенский, второй из доживших до взрослых лет сыновей Эдуарда III и Филиппы. Он скончался в Италии вскоре после женитьбы на Виоланте Висконти, дочери могущественного герцога Павии и Милана. Ходили слухи, что его либо отравили, либо он пал жертвой неумеренности на свадебном пиру. На смертном одре Лайонел якобы просил, чтобы «его плоть и внутренности были погребены в Павии, близ гробницы Блаженного Августина», однако впоследствии его тело перевезли в Саффолк и предали земле рядом с первой супругой Елизаветой де Бург[63]¹. В начале 1369 года английскую знать созвали на заупокойную мессу по Лайонелу – король с супругой оплакивали утрату сына. В сентябре 1368 года умерла Бланка Ланкастерская после рождения дочери Изабеллы, которая тоже не выжила. Но самый тяжелый удар обрушился на Эдуарда год спустя, когда в Виндзоре скончалась королева Филиппа Геннегау.

Филиппа поддерживала Эдуарда всегда и во всем, была «в высшей степени благородной дамой и вернейшим другом англичан»². Через пять месяцев после ее смерти из Виндзора двинулась похоронная процессия. Вокруг гроба, который по Темзе доставили к собору Святого Павла, горели свечи, озаряя его мягким светом. Оттуда тело перевезли в Вестминстерское аббатство, к месту последнего упокоения королевы. Один из монахов Вестминстера произнес пылкую речь: «Пока королева цвела, она даровала англичанам благодать. Народ не знал нужды, а страна – бесхлебья… Но добродетель королевы приведет ее к высшим радостям [небесным]»³.

Они с Эдуардом, по всей видимости, были очень близки и жили в любви. Отсрочка похорон до января могла быть вызвана новой вспышкой чумы тем летом, или же, возможно, она отражала глубину скорби короля, его желание продлить земное присутствие возлюбленной супруги и предать ее земле в годовщину их венчания. Смерть королевы Филиппы означала конец долгого и счастливого брака, но вместе с тем предвещала политические потрясения. Без ее рассудительности и мудрых советов власть Эдуарда над королевством стала ослабевать.

В начале 1370-х годов заболел и он сам. Его недуг стал переломным моментом, началом заката. Болезнь сразила его внезапно зимой 1371–1372 годов в деревне Эверли близ Марлборо, и к нему срочно вызвали пятерых врачей из Оксфорда⁴. Джон Гонт, вернувшийся из Аквитании, где заключил двухлетнее перемирие с Карлом V, вместе со своей новой супругой Констанцией – дочерью и наследницей покойного кастильского короля Педро I – оказался фактически во главе управления, в неожиданной роли, к которой он не стремился. Вероятно, Эдуард перенес первый из серии инсультов[64]⁵. В последующие годы дряхлеющий король принял ряд роковых решений, породивших повсеместные злоупотребления, и государственные механизмы начали расшатываться. Сложился круг особо приближенных, которые пользовались постоянно расширяющимися привилегиями. В этот круг, например, входили Уильям Латимер, камергер королевского дома, и его зять Джон Невилл, королевский стюард и лорд нортумберлендского замка Рэби[65]. В 1372 году они получили в дар мантии ордена Подвязки, подбитые горностаем, – этой чести обычно удостаивались лишь принцы крови и титулованная знать⁶. Однако самым заметным объектом Эдуардовой щедрости стала Элис Перрерс, его любовница, или, как назвал ее летописец Томас Уолсингем, «несказанная блудница» при короле. Уолсингем именовал ее «бесстыдной и дерзкой распутницей… низкого происхождения» и утверждал, что «слепая фортуна вознесла эту женщину на такую высоту и сделала ее неподобающе близкой к королю»⁷. Элис служила при королеве, и в середине 1360-х годов между нею и королем завязался роман. После смерти Филиппы она сразу стала главной наследницей. Мать по меньшей мере троих внебрачных детей Эдуарда, она получила от него владения в Нортумберленде и на пограничье – Бранкстон, Лоуик, Кархэм и земли в Чевиотских холмах⁸. В 1373 году ей были переданы «некоторые драгоценности и вещи королевы», а в 1374 году король даже назвал в ее честь королевскую баржу – La Alice⁹. Очевидно, он был ослеплен страстью[66]¹⁰.

Образ Элис Перрерс у Уолсингема пропитан подозрениями и мизогинией. Для монаха она воплощала архетип грешницы – соблазнительницы, околдовавшей короля чарами плоти. И хотя часть обвинений монаха – который вряд ли даже был знаком с ней лично – могла иметь под собой почву, его критика как хрониста во многом рождалась из сословной предвзятости. После Черной смерти в Англии усилилось купеческое сословие, и Элис стала наглядным символом его возросшего влияния. В стране – и в первую очередь в Лондоне – формировалась олигархия торговцев, олицетворявших «новые деньги», что болезненно задевало старую аристократию и ревностных сторонников традиционного порядка.

Будучи придворными, многие из этих купцов наживались не только на королевской казне, но и на собственных тайных финансовых махинациях. Крупный экспортер Ричард Лайонс вместе с аристократом Уильямом Латимером скупали долги Короны по смехотворно низкой цене, одновременно ссужая королю собственные средства под непомерные проценты. Лайонс также устроил так, чтобы его товары проходили за рубеж через порты, минуя Кале, – и тем самым избегал пошлин, которые иначе обязан был бы платить. Оба имели связи с Элис Перрерс, которая, помимо щедрых земельных пожалований, получила от Эдуарда огромные суммы в золоте и серебре. Коррупция среди окружавших королевское ложе достигла апогея в 1376 году, когда впервые за три года собрался парламент.

В поэме «Видение о Петре Пахаре» Уильям Ленгленд, дабы обличить нравственное падение и слабость власти, прибегает к аллегории. В одном из запоминающихся эпизодов поэмы крысы и мыши, которых изводит кот, собираются на совет. Кто-то из крыс предлагает привязать к его ошейнику колокольчик, но ни один грызун не осмеливается исполнить задуманное. Замысел оказывается бесплодным, и одна мышь заключает: лишь объединившись и действуя сообща, можно установить порядок и безопасность. Совет распадается, ничего не добившись. Вероятно, эта басенная сцена намекает на «Хороший парламент»¹¹, как назвали сессию 1376 года, благодаря его попыткам реформировать управление королевством.

В конце апреля парламент собрался в Расписанной палате Вестминстерского дворца. Члены обеих палат теснились в длинном и узком помещении, стены которого украшали сцены из Ветхого Завета¹². Яркие краски – алый, изумрудный, золото и охра – вспыхивали на небесно-голубом фоне¹³. Пол был выложен черно-желтой плиткой, а под балдахином возвышалась огромная кровать, стоявшая здесь еще со времен Генриха III¹⁴.

Когда канцлер сэр Джон Найвет огласил причины созыва, голоса стихли. «Первая и главная причина, – объявил он, – состоит в том, чтобы по доброму совету издать постановление о надлежащем управлении королевством Англия; вторая – установить меры для защиты и спасения границ того же королевства, на суше и на море, против врагов, которых, как вам ведомо, немало; третья – определить средства для продолжения войны»¹⁵. После этого лорды и общины разошлись для обсуждения. Лорды – высшая знать – остались в Расписанной палате, а общины – избранные рыцари графств, купцы и сельские дворяне – переместились в здание капитула Вестминстерского аббатства. Королю нездоровилось, он почувствовал сильный дискомфорт на многолюдном собрании и вскоре удалился. Черный принц был практически прикован недугом к постели. Единственным представителем Короны оставался Джон Гонт.

В Палате общин нарастал глухой ропот, и ее члены воспользовались парламентской трибуной, дабы выразить недовольство, вызванное, большей частью, требованием короля ввести новые налоги для войны во Франции, а также корыстные операции Латимера и Лайонса, наживавшихся на займах Короне. Предложения общин были дерзкими, но они отражали гнев простого народа. Депутаты стремились коренным образом преобразовать управление страной, изменить нравственный облик власти. Для начала они составили пространную петицию, надеясь склонить короля действовать в их интересах. Понадобился человек, способный четко и ясно изложить их требования. Выбор пал на рыцаря из Херефордшира Питера де ла Мара¹⁶.

В результате этого назначения де ла Мар фактически стал первым избранным спикером Палаты общин. В его задачи входило сделать авторитетное мнение общин центральным элементом парламентского процесса, не допустить введения нового налога и потребовать реформ. В присутствии Джона Гонта и лордов он выдвинул обвинения против Уильяма Латимера, Ричарда Лайонса и Элис Перрерс, а также лорда Невилла из Рэби и трех купцов, вовлеченных в их теневые сделки. В ответ на требование быть более конкретным он, спустя несколько дней, разложил обвинения по пунктам: «степл» – порт, через который проходят все ввозимые и вывозимые грузы – перенесен из Кале без согласия парламента; Латимер и Лайонс организовывают займы Короне под грабительские проценты, а долги ее скупают по сильно заниженной цене; Элис Перрерс разбазаривает имущество Короны¹⁷.

Джону Гонту пришлось выслушать все эти жалобы. Через две недели де ла Мар заявил, что общины не продолжат заседать, пока не будут отстранены от дел «порочные советники» короля¹⁸. В результате Ричарда Лайонса подвергли импичменту и обвинили «во многих случаях обмана, вымогательства и иных злодеяниях». Уильям Латимер тоже не избежал импичмента и получил обвинения «во многих случаях обмана, вымогательства, в злоупотреблениях и иных нарушениях». Элис Перрерс сочли виновной в «подкупе сторон и воздействии на них», а наказанием за это могло стать изгнание из королевства¹⁹. Против Элис процедуру импичмента применять не стали. Формально она не предстала перед судом пэров, однако ее заочно подвергли судебному запрету – лишили права вмешиваться в управление королевством²⁰. Что касается изгнания из страны, парламент такой властью не обладал, это право принадлежало только королю. Вероятно, в какой-то момент Эдуарда все-таки убедили изгнать ее – ради блага державы и его собственной репутации. Согласившись, он сохранял достоинство и то уважение, которое столь тщательно взращивал все годы своего правления²¹.

Образ Эдуарда преобразился: из рыцарственного государя – Артура Возрожденного – он превратился в дряхлого сластолюбца, ослепленного страстью к женщине гораздо моложе себя. Как метко выразился поэт Джон Гауэр примерно в 1376 году, «ни один король не внушит страха, если предпочтет сложить щит и вести битву в постели»²². Как бы то ни было, значительная часть обвинений против Элис Перрерс вписывалась в стереотипные рамки «проблемной женщины»[67]. Судя по сохранившимся источникам, Элис, лишенная права голоса и возможности защищаться на «Хорошем парламенте», долгое время изображалась корыстной и беспринципной. Своими действиями она тщательно – порой безжалостно – обеспечивала себе безопасную жизнь после того, как короля не станет. Со временем она превратилась в деловую женщину – ссужала деньги, приобретала земли, накапливала капитал. Несомненно, это была умная и практичная натура, ясно осознававшая и уязвимость положения королевской фаворитки, и те возможности, которые это положение открывало.

Ход «Хорошего парламента» прервало внезапное ухудшение здоровья Черного принца. В начале июня, когда он лежал в Вестминстерском дворце не в силах вернуться в Кеннингтон, свою обычную резиденцию, стало ясно, что он умирает. 7 июня принц призвал к себе секретарей, дабы продиктовать завещание. В нем он распорядился, чтобы его погребли в Кентерберийском соборе, а имущество передали принцессе Джоанне и сыну Ричарду. Особое внимание он уделил погребальной процессии и гробнице: если ему не суждено было героически умереть на поле брани, он хотел, чтобы его все же запомнили героем²³.

Все это время над страной витал вопрос о престолонаследии. Смерть Черного принца была неизбежна, король стремительно угасал, так что королевству предстояло вот-вот перейти в руки Ричарда – избалованного девятилетнего ребенка, неспособного править самостоятельно. Надзор за его восшествием на престол и первыми годами правления станет ответственностью Джона Гонта. В трогательной сцене у смертного одра Черный принц призвал к себе короля и своего брата герцога Ланкастера, «умоляя оказывать поддержку горячо любимым жене и сыну»²⁴. Оба поклялись на Святом Писании защищать ребенка и охранять его законные права. 8 июня принц скончался в Вестминстерском дворце в возрасте сорока пяти лет. Семейная скорбь описывалась как «плач и стенания, громкие рыдания и безутешное горе. Такой стоял шум»²⁵.

После его смерти хронисты наперебой сочиняли пышные панегирики. Его называли «вторым Гектором»: «вместе с ним умерли все надежды англичан… если он нападал на страну, он ее покорял, если осаждал город – всегда захватывал»²⁶. Для иных он был «источником отваги» и «цветом рыцарства во всем мире»²⁷. Принц обладал несомненным военным даром и, вероятно, продолжил бы дело отца с тем же пылом, что и в молодости, – а может, и превзошел бы его, подчинив Францию целиком. Преждевременная смерть принца, популярного и считавшегося справедливым правителя, положила конец без малого полувековой эпохе военной славы и спокойствия внутри страны, где с радостью жили Эдуард III и его сыновья.

Погруженный в безмерную скорбь по наследнику, Эдуард удалился в тихую загородную резиденцию в Хаверинге – оплакивать любимого старшего сына вдали от неизбежной суеты Вестминстера. Джон Гонт не мог позволить себе такой роскоши. Сокрушенный утратой, он вернулся в парламент исполнять долг старшего из оставшихся в живых сыновей короля²⁸.

Погребение и поминовение проходили в точном соответствии с завещанием покойного. Действо превратилось в траурный гимн величайшему герою Англии. Два боевых коня, украшенные его гербом, шествовали впереди гроба по пути в Кентербери. Мужчины в одеждах с эмблемами принца несли его доспехи и «боевое снаряжение», а также «черный вымпел из страусиных перьев»²⁹. При жизни принц приезжал в Кентербери к усыпальнице Томаса Бекета. Собор стал для него и для принцессы Джоанны – теперь осиротевшей вдовы – святым местом, в свое время супруги основали там две часовни в южном трансепте крипты[68]³⁰. Вразрез с погребальной традицией, согласно которой фигуру в доспехах обычно вырезали из алебастра или дерева, гробницу принца сделали из полого металла[69]³¹. Желая, чтобы его изобразили «в полном латном вооружении», принц, возможно, представлял свою гробницу второй кожей, физическим воплощением его доспехов, навеки соединенным с телом даже после смерти. Эффигия точно воспроизводила каждую пластину, каждое звено лат – как при жизни³². Принц хотел, чтобы на доспехах изобразили четверочастный герб Англии и Франции и чтобы голова покоилась на шлеме с королевским гребнем – леопардом или львом, а руки – сложены в молитве. Вокруг – его настоящие боевые доспехи, исцарапанные и вмятые годами сражений. Принца предали земле на раннесредневековый манер – словно павшего на поле брани. Но последнее – и, быть может, самое важное – его послание заключалось в ином: смерть приходит ко всем. Проведя более половины жизни в мире, где бродила чума, он велел начертать на надгробии эпитафию в духе memento mori: «Каков ты ныне – таков был я; каков я ныне – таким станешь ты. Пока я жил, о смерти и не помышлял, а теперь, ничтожен, лежу я глубоко в земле… Молю, проси Царя Небесного помиловать душу мою»³³.

Смерть Черного принца окончательно подорвала здоровье Эдуарда, пробудила в стране новый интерес к юному принцу Ричарду и возложила тяжкое бремя ответственности на Джона Гонта. 10 июля работа «Хорошего парламента» завершилась. Однако уже через несколько месяцев, в январе 1377 года, лорды и общины получили новые извещения – о созыве собрания, вошедшего в историю под названием «Плохой парламент». При покровительстве Джона Гонта Элис Перрерс вернулась ко двору – «подобно псу, возвращающемуся на блевотину свою», как язвительно заметил Томас Уолсингем, цитируя Книгу Притчей. Питера де ла Мара заключили в тюрьму, Уильяма Латимера восстановили в должностях. Шаг за шагом Джон Гонт разрушал плоды реформ «Хорошего парламента». Пренебрежение волей народа стало величайшей политической ошибкой в его карьере.

За годы несовершеннолетия Ричарда Гонт превратился во врага и лондонцев, и Церкви. В 1376 году его внимание привлекли проповеди и убеждения нового религиозного реформатора – Джона Уиклифа[70]. Гонт, по словам его клерикальных противников, искал способы ослабить церковную власть и заставить Церковь выделять больше средств на военные нужды – обвинения, по всей вероятности, небезосновательные. Революционные идеи Уиклифа впоследствии оказали решающее влияние на Реформацию³⁴. К тому же они пришлись ко времени: общественная атмосфера в Англии благоприятствовала обновлению, о чем свидетельствовала деятельность «Хорошего парламента». Если Ленгленд в «Видении о Петре Пахаре» лишь подвергал сомнению установленный порядок, Уиклиф пытался сформулировать самостоятельные заключения по поводу христианского вероучения. Это сделало его очередной мишенью для нападок Томаса Уолсингема, утверждавшего, что в сочинениях Уиклифа содержится «ядовитая филиппика против монахов и прочих имущих лиц из духовных орденов». Последователи Уиклифа, – добавлял он, – «из числа его сподвижников в Оксфорде и иных местах… [носят] длинные, до щиколоток, одежды темно-красного цвета в знак их особого совершенства»³⁵. На деле же эти ученики избрали для себя простое облачение из темной шерсти и ходили с пастушьим посохом, – но не как знак «совершенства» или морального превосходства, но как символ бедности, скромности и отказа от церковного богатства. Их называли «лоллардами». Они утверждали, что Церковь не должна обладать светскими землями и политической властью[71], что следует дозволить священникам вступать в брак, что исповедь – лишь средство утверждения клерикального контроля над мирянами³⁶. По их убеждению, в центре веры должен стоять Христос, а не поклонение реликвиям и не накопление богатств за счет паствы. Истинное благочестие выражается в милосердии к бедным, а богослужение должно опираться на знание Писания, а не на ритуал. Величайшим вкладом Уиклифа стало его участие в переводе Библии с латыни на родной язык, сделавшем Священное Писание доступным для широких масс³⁷.

Поддержка, оказанная Уиклифу Джоном Гонтом, поместила герцога в самую гущу церковных распрей. В феврале 1377 года Уиклифа вызвали в собор Святого Павла, дабы он предстал перед архиепископом Кентерберийским Саймоном Садбери и епископом Лондонским Уильямом Куртене по обвинению в ереси.

Уиклиф явился в сопровождении Джона Гонта и маршала Англии Генри Перси. Северный лорд и хранитель Шотландских марок, Перси был, по всей видимости, призван произвести устрашающее впечатление. Когда епископ Лондона отказался позволить Уиклифу сесть, разгорелся конфликт, и Гонт пригрозил вытащить епископа из собора за волосы³⁸. Лондонцы сочли это неуважением к своему пастырю и к собору, и вскоре в городе вспыхнуло краткое, но бурное восстание. Гонту пришлось искать убежища от разъяренной толпы в Кеннингтонском дворце под защитой Джоанны Кентской.

Почему архиепископ и епископ, в итоге, не довели обвинения до конца – неясно. Уиклиф продолжал проповедовать, что привело папу в ярость. В мае 1377 года тот направил серию булл Саймону Садбери, архиепископу Кентерберийскому, буквально изрыгая негодование: «Стыд и срам! [Английская церковь] проявила небрежение… епископы, поодиночке или совместно, обязаны установить, действительно ли Уиклиф проповедует эти идеи. Если да, они должны заключить его в темницу именем папской власти»³⁹. В тот же день в другом послании предписывалось, чтобы «богословы донесли эти обстоятельства до сведения короля Эдуарда III, его благородных сыновей и прочих вельмож Англии, показав им, какой позор навлекается на королевство»⁴⁰. После получения этих булл Уиклифа вызвали вновь, но и на сей раз ему удалось избежать тюрьмы и смерти – возможно, благодаря покровительству Джона Гонта.

Пока папские буллы, осуждавшие Джона Уинклифа, пересекали Ла-Манш, король Эдуард лежал при смерти⁴¹.

В сумеречные часы 21 июня он все-таки скончался. Томас Уолсингем рисует апокрифическую сцену: Элис Перрерс стягивает перстни с пальцев государя в тот миг, когда он испускает последний вздох⁴². После кончины Эдуарда Элис вышла замуж за Уильяма Виндзора, королевского наместника в Ирландии, – вероятно, по соглашению с Джоном Гонтом, который стремился обеспечить ее безопасность и удалить от двора[72]⁴³.

Смерть короля повергла королевство в состояние «глубокой скорби»⁴⁴. Хотя последние годы его правления резко отличались от прежних триумфов, стране выпало почти полвека стабильной власти. Весть о кончине следовало удержать в пределах Англии: «Немедля перекрыли все проходы, дабы никто не смог покинуть страну, ибо не желали, чтобы во Франции узнали о смерти короля прежде, чем решится вопрос об управлении королевством»⁴⁵. Вопрос о престолонаследии и порядке его осуществления требовал безотлагательных ответов, поскольку перемирие с Францией подходило к концу, а новый король был еще ребенком. Впервые с начала войны Англия оказалась уязвима, и французы, сочтя, что настал подходящий момент, могли воспользоваться ее слабостью.

После того как из тела Эдуарда извлекли внутренности, его забальзамировали и выставили в Шинском дворце. Палату задрапировали черными полотнищами⁴⁶. Прежде чем останки перенесли к месту окончательного упокоения, черты покойного тщательно изучили для изготовления погребального манекена. Тело сделали из дерева и соломы, а лицо отлили по гипсовой посмертной маске[73]. Глаза смотрят холодно, нос – длинный, прямой, величественный. Но рот рассказывает последнюю правду – перекошенный, с опущенными уголками, он не оставляет сомнений в том, что причиной смерти стала череда инсультов⁴⁷.

Описывая настроения в королевстве после смерти Эдуарда, хронист Генри Найтон оплакивает утрату «представителя цвета рыцарства сего мира, для которого сражаться значило царствовать, а состязаться – торжествовать»⁴⁸. Надпись на гробнице в Вестминстерском аббатстве рисует сходный образ: «Здесь покоится слава англичан… непобежденный леопард, могучий Маккавей в своих войнах… Он властвовал силою оружия, а ныне да станет небесным царем»⁴⁹. Эдуард III был государем, который вел за собой с мечом наголо, и народ любил его, однако к концу правления он оказался нравственно сломлен. Правитель, поникший на троне и устремивший мутный взор на своих рыцарей во время последнего пира Подвязки в апреле 1377 года, разительно отличался от короля, свергшего режим Мортимера и Изабеллы, взявшего Кале, вернувшего Шотландию и Аквитанию, создавшего крупнейшую английскую империю со времен Генриха II.

С угасанием Эдуарда угасала и эпоха рыцарства. Страсть к войне и жажда славы завоевателя остались в прошлом и хранились лишь в сердцах ветеранов кампаний 1350–1360-х годов. Ричард II взошел на престол десятилетним мальчиком, трепещущим в тени отцовского наследия. Пророчество Мерлина уподобляло Эдуарда III вепрю, сеющему ужас во Франции, но преемником он называл осла. Если Эдуард посвятил жизнь и царствование расширению английского влияния в христианском мире, то Ричарду, совершенно не готовому к власти, суждено было сделать прямо противоположное.