«Вступление к этому труду покажется вам тягостным и грустным, ибо таким именно является начертанное в челе его печальное воспоминание о прошлой чумной смертности, скорбной для всех, кто ее видел или другим способом познал… я принимаюсь писать, как бы побужденный необходимостью»[46].

Эти слова, написанные в XIV веке, принадлежат Джованни Боккаччо и взяты из его сборника новелл «Декамерон», где группа мужчин и женщин ищет утешения в пересказе друг другу разных историй. Покинув охваченную эпидемией Флоренцию, они собираются вместе в деревне и пытаются выстроить новое будущее на руинах утраченного мира. Хотя это вымышленные персонажи, их опыт основан на реальных событиях. В 1346 году началась пандемия, которая охватила почти весь мир и достигла своего смертоносного апогея в 1348 году. Ее называли по-разному – «Великой смертью», просто «Смертью», «Великой чумой», «Мором», – но позднее она получила имя «Черная смерть». Это была человеческая трагедия невообразимого масштаба, охватившая весь континент от Черного моря до Средиземного и унесшая половину населения. В истории человечества не известно другой биологической катастрофы, равной ей по размаху.

Многие в страхе считали, что бедствие ниспослано Богом, однако истинная причина была куда более прозаичной – бактерия Yersinia pestis. Проникая в кровь – чаще всего через укус блохи или контакт с зараженными тканями, – она стремительно распространялась по телу, пока не убивала своего носителя. Чума имела три формы: бубонную, легочную и септическую. Две последние убивали стремительно – в течение одного-двух дней, поражая дыхательную систему или вызывая скопление бактерий в кровотоке, что приводило к заражению крови. Симптомы бубонной чумы развивались примерно за неделю и проявлялись в виде бубонов – раздувшихся от воспаления лимфатических узлов. Записи о вскрытиях, проведенных учеными в Авиньоне по приказу папы, свидетельствуют – медицинские исследования велись в спешке, чтобы как можно быстрее понять природу этого безмолвного убийцы: «Многие мертвые тела были рассечены и вскрыты, и установлено, что все, умирающие столь внезапно, имеют поражение легких и харкают кровью… [легочная чума]… внезапно появляются определенные нарывы под обеими мышками… [бубонная чума]… от которых люди умирают без промедления… и что люди обоих полов поражаются также в паху»¹.

Став свидетелем начала чумы во Флоренции, Боккаччо описывал бубоны как «опухоли, разраставшиеся до величины обыкновенного яблока или яйца, одни более, другие менее; народ называл их gavoccioli (чумными нарывами)»[47]. Эти нарывы чернели, а по рукам и бедрам расползались пятна мертвенно-синего цвета – «явное знамение неминуемой смерти». Некоторые выздоравливали, но, как правило, в течение трех дней после появления опухолей смерть была почти неизбежна.

Откуда пришла смертоносная бактерия – неизвестно, однако сирийский ученый тех лет Ибн аль-Варди утверждал, что все началось «в земле тьмы»². Где именно находится эта «земля тьмы», остается загадкой, ибо чума в итоге не пощадила – вместе со многими другими – и самого аль-Варди. Прежде чем болезнь поглотила его тело, он успел запечатлеть эту трагедию на пергаменте. Его труд «Очерк о моровой язве» – рассказ о том, как переживал чуму сирийский город Алеппо. Оплакивая жестокость болезни, он писал: «Она поклялась не покидать дома, не забрав с собой жильцов. Она искала их с лампой в руке». Он также описывал отчаянные попытки исцеления: «О, видели бы вы, как знатные люди Алеппо изучают медицинские книги. Они следуют предписаниям, питаясь сушеной и кислой пищей. Бубоны, отравляющие жизнь людей, смазывают армянской глиной… Они наполняют дома благовониями – камфарой, цветами, сандалом. Они носят кольца с рубинами и добавляют в повседневную еду лук, уксус и сардины». Он описывает исполненные му́ки приготовления жителей Алеппо к надвигающейся смерти:

К тому времени, как мор добрался до Флоренции, смертоносная бактерия уже успела пройти долгий и бессистемный путь, вспыхивая очагами по всему западному христианскому миру – от крошечных деревушек и поселков до крупных городов. Чума не знала различий. По словам византийского ученого XIV века Никифора Григоры, жившего в Константинополе, «бедствие поражало мужчин и женщин, богатых и бедных, старых и молодых. Говоря попросту, оно не щадило людей ни по возрасту, ни по достатку»⁴.

Невозможно с точностью проследить распространение Yersinia pestis, известно лишь, что бактерия появилась около 1345–1346 годов и стала особенно вирулентной к 1348 году. Переносилась, большей частью, грызунами, в частности сурками, обитавшими на территории современного Кыргызстана⁵. Традиционно эти крупные грызуны держались подальше от человеческих поселений, но в позднем Средневековье началась экспансия крупнейшей сухопутной державы в истории, Монгольской империи. В XIII веке, когда орды хлынули в горный массив Тянь-Шаня, сурки стали для них источником пищи, меха и кожи. Монголы постоянно контактировали с Yersinia pestis и переносили ее на тысячи километров. Однако мясо сурков было не единственным продовольствием кочевников. Они возили с собой мешки с просом, основной злаковой культурой Тянь-Шаня, дабы поддерживать силы при осадах таких городов, как Багдад в Персидской империи или Кафа, генуэзская колония на территории нынешнего Крыма. Эти мешки нередко кишели крысами и прочими грызунами, которые могли быть заражены⁶. Согласно другой версии, бактерию распространяли караваны верблюдов, доставившие Yersinia pestis из гор Тянь-Шаня в Поволжье, к крупному торговому центру Казань⁷.

Достоверно известно лишь то, что бактерия проникла в Европу из Поволжья – через мешки с товарами, которые купцы перевозили через Черное море в Средиземное. В 1347 году чума дошла до Генуи, а затем, к весне 1348 года, распространилась в Венецию, Флоренцию и Марсель. Монах-музыкант Людовик Санктус описывал, как в Авиньоне три галеры с зараженными моряками на борту попали в карантин у берегов Генуи, но потом им позволили бросить якорь в Марселе, где они заразили местных жителей⁸. Из Марселя мор перекинулся в Лангедок и Бордо, затем – в Париж, Бургундию и Нормандию. Но еще до того, как Черная смерть добралась до Англии, Эдуард III и его семья пережили личную трагедию – смерть принцессы Джоанны.

После успехов во Франции Эдуард стремился расширить сферу своего влияния и – понимая, что французы не отступают, а скорее перегруппировываются – найти новых союзников в Европе. Его взор обратился к Кастильской короне, сверхдержаве на Иберийском полуострове, занимавшей бо́льшую часть территории современной Испании. Кастилия была сердцем Иберии, обширным пространством, граничащим с Португалией и Галисией на западе, с Гранадой – на юге и Арагоном с Наваррой – на востоке. Несмотря на военные успехи во Франции, внутри своей страны Эдуард зашел в тупик в отношениях с парламентом из-за очередного налога, призванного финансировать войну и дипломатические замыслы короля. Альфонсо XI, король Кастилии, на тот момент оставался в стороне от англо-французского конфликта. Однако, если бы кому-то из соперников удалось склонить Кастилию на свою сторону, он получил бы доступ к одному из сильнейших военно-морских флотов христианского мира.

В первые месяцы 1348 года, когда Черная смерть расползалась по югу Европы, Эдуард пытался заключить брачный союз между своей дочерью Джоанной и Педро, сыном Альфонсо. О Джоанне, которая появилась на свет в Вудстоке примерно в 1333 году, отец писал: «Дражайшая дочь… отличающаяся, несмотря на юный возраст, серьезностью нрава и благородной грацией»; о ней также говорили, что она – «любимица своей матери»⁹.

Джоанне еще не исполнилось и четырнадцати, когда она начала готовиться к отъезду из Англии. Ее будущий брак играл прежде всего дипломатическую роль, для выполнения которой ей предстояло пересечь Ла-Манш, затем – Гасконь и перевалить через Пиренеи. Джоанну, успевшую объехать большую часть Северной Европы, когда ей еще и пяти не исполнилось, не страшили дальние утомительные путешествия. Но теперь на нее легло бремя больших надежд отца: все в ней должно было отражать богатство, мощь и утонченность английского двора, который Эдуард стремился представить космополитичным, процветающим и образованным.

В преддверии новой жизни Джоанны в Кастилии для нее собрали приданое – изысканный и тщательно продуманный набор вещей, аккуратно уложенных в сундуки¹⁰. Организацией приданого заведовал ее казначей Томас де Баддеби. Легкими росчерками пера по пергаменту он скрупулезно перечислял каждый драгоценный предмет. В приданое входили, например, облачения для личной часовни принцессы, в том числе богато расшитая ткань из Реймса и два гобелена, один – с изображениями попугаев, другой – с розами и полевыми цветами. Среди прочего значились черное платье с золотым шитьем, изображавшим лежащего льва внутри круга, «одеяние, усеянное по всему полю золотыми листьями». Для Джоанны была изготовлена и новая кровать в шелке и золоте с образами двух сражающихся драконов. Ей преподнесли шелковые занавеси для ложа, ванну, медную грелку и зеркало. Для верховой езды ее снабдили седлом из алого и пурпурного бархата, усыпанного жемчугом. В приданое входили также четыре седла и горностаевые мантии для фрейлин. Но самыми важными и символичными предметами среди всей этой роскоши были, разумеется, свадебные одеяния – длинная белая туника и шелковый плащ. Джоанну, вероятнее всего, одновременно страшил предстоящий брак и абсолютно очаровывали эти прекрасные наряды. Но надеть их ей было не суждено.

Все знали, что Альфонсо XI Кастильский ведет двойную жизнь – формально он состоял в безлюбовном, но обязательном браке с королевой Марией Португальской, и в то же время поддерживал страстную, но эмоционально напряженную связь с любовницей Элеонорой де Гусман. Поговаривали, будто Элеонора пытается сорвать брак между Педро и Джоанной, желая, вероятно, продвинуть интересы собственного сына от Альфонсо – Энрике Трастамары. В начале февраля Эдуард написал лорду-канцлеру Роберту Буршье, которому поручили сопровождать Джоанну в ее путешествии. Король просил его «обеспечить гарантии того, что если у инфанта Педро и королевской дочери [Джоанны] родится сын, то именно он после смерти короля займет трон Кастилии»¹¹. Эдуард хотел быть уверен, что Элеонора не сможет включить своего сына в линию престолонаследия. Обеспокоенный династической угрозой, с которой принцесса могла столкнуться в Кастилии, Эдуард и представить не мог, какая опасность подстерегает его дочь в пути. Джоанна отправилась из Вестминстера в Суррей вместе с родителями, где они поцеловались на прощание. Потом она поехала в Эксетер, где ее ждал у себя в гостях епископ Эксетерский, затем – в монастырь Бакфастли в Девоне. Далее путь лежал в Плимут, откуда отплывал корабль. С каждым шагом она приближалась к опасности, подстерегавшей ее на другой стороне.

31 марта 1348 года принцесса Джоанна со свитой прибыла в Бордо¹². При ней находилось по меньшей мере четыре фрейлины, а безопасность обеспечивал вооруженный отряд из пятидесяти человек, включая рыцарей и тридцать лучников¹³. Примерно в то же время в городах и селениях на юге Франции начали заболевать люди. Ни один из сохранившихся источников не дает точного описания, что именно произошло с Джоанной в Бордо, но ее последние недели можно восстановить в общих чертах.

Расположенный в устье Гаронны, Бордо был важнейшим портом Гаскони и весьма популярным местом для торговли и путешествий англичан. Принцесса оставалась в городе – вероятно, в замке – в течение следующих трех месяцев, по всей видимости, на карантине. В мае сопровождавшая принцессу охрана под командованием Стивена де Кусингтона, человека Генри Ланкастера, покинула Джоанну, оставив ее, как им казалось, в надежных стенах замка. Охранять принцессу было занятием довольно скучным, и воины, поспешив выполнить приказ сенешаля[48] Аквитании, отправились в Дордонь, где рассчитывали примкнуть к боевым действиям. В том же месяце лорд-канцлер Роберт Буршье, «с согласия самой дамы [Джоанны]», покинул Бордо, сделав крюк через Байонну для подтверждения окончательных договоренностей с послами Альфонсо, и лишь в конце июля вернулся в Англию[49]¹⁴. К этому моменту принцесса уже была мертва. В отчете о дорожных расходах Стивен де Кусингтон отметил, что прибыл из Франции 6 июля, «возвратившись из частей Гаскони в Англию после смерти означенной дамы в первый день июля 1348 года»¹⁵.

Невольно возникает вопрос: почему принцессу оставили со столь малым сопровождением, когда чума уже свирепствовала по всему Средиземноморью? Можно, конечно, допустить, что люди бежали, спасая собственные жизни, но все же представляется весьма маловероятным, что они сознательно бросили дочь короля умирать в одиночестве. Напрашивается единственный разумный вывод: люди попросту не понимали, что это за странная и смертоносная болезнь, откуда она взялась и насколько опасна для Джоанны.

Хотя мы не можем точно знать, как именно принцесса переживала чуму в Бордо, свидетельства из других регионов Франции дают некоторое представление о том, как там обстояли дела весной 1348 года. В Авиньоне, по некоторым данным, внутри городских стен пустовали семь тысяч домов, а «в Марселе все городские ворота, кроме двух задних калиток, были заперты» в попытке изолировать город. То же самое можно сказать «о любом другом городе и поселении Прованса»¹⁶. Поскольку жители Бордо либо умирали, либо бежали, либо прятались, наиболее вероятно, что принцесса Джоанна скончалась, заразившись во время карантина в замке – ибо даже крепостные стены не могли защитить от незваной гостьи по имени Черная смерть. После смерти принцессы уцелевшие члены свиты покинули Бордо. Возможно, они решили, что город более не безопасен, или, может, поняли, что без принцессы им в замке больше не рады. В конце июля они отъехали примерно на три мили от Бордо, в Лоремо, где оставались до 3 сентября. На этом рассказ о свите обрывается. Принцессу почтительно, но спешно погребли в самом сердце собора Сен-Андре в Бордо – в его главном нефе. Спустя годы младший брат Джоанны Джон Гонт которому на момент ее смерти было всего восемь лет, распорядился ежегодно проводить там поминальную службу[50]¹⁷. Память о Джоанне хранилась в мерцании свечей и негромких песнопениях священников.

15 сентября Эдуард III вновь написал Альфонсо XI, королеве Марии и Педро в Кастилию¹⁸. Из письма, вероятно составленного клерком под диктовку короля, мы понимаем, что весть о смерти Джоанны получена совсем недавно. Этот обрывок прошлого передает невыносимое и всеобъемлющее семейное горе: «И вот (с какой горечью в сердце мы вынуждены вам это сообщить!): губительная Смерть, которая не щадит ни молодых, ни старых, уравнивает богатых и бедных, к великой скорби нашей похитила у нас обоих дражайшую дочь (которую мы любили более всех, как того требовали ее добродетели). Ни один человек не удивился бы, узрев, как сильно мы сокрушены жалом этой горькой утраты, ибо и мы – люди… но… [Джоанна]… которую мы любили чистой любовью, отправилась вперед нас на небеса, дабы царствовать там среди хоров дев»¹⁹.

Даже величайшие из королей, завоеватели и герои не были застрахованы ни от Черной смерти, ни от мучительных горестей, которые она принесла. Джоанна умерла вдали от родных, лишенная утешительного семейного присутствия, но вскоре Эдуарду и всему его королевству самим предстояло столкнуться с моровым поветрием лицом к лицу. Чума уже пересекла Ла-Манш.

В северных портах Франции купцы и моряки загружали товары на борт, готовясь к недолгому переходу через пролив. Обычными пунктами назначения были Бристоль, Саутгемптон, Плимут и дорсетский Мелкомб. В хрониках нет единого мнения о том, где именно в Англии произошла первая вспышка чумы, однако все они указывают на юго-запад. Автор «Анонимальской хроники» отмечает, что заразу на английские берега занесли торговые корабли и что «она продержалась на юге, вокруг Бристоля, с августа и всю зиму… так что живые едва успевали хоронить мертвых»²⁰. Другой источник утверждает, что чума достигла Бристоля уже в июне 1348 года. Францисканские монахи из Кингс-Линна в Восточной Англии называют Дорсет одним из первых очагов заразы в «разгар лета» и приводят ценные подробности, которых нет в других свидетельствах. Согласно их сообщениям, «два корабля, один из них – бристольский, причалили в Мелкомбе… и на них были моряки из Гаскони, пораженные неслыханной заразой, которую называли чумой». В течение трех дней многие жители Мелкомба пали ее жертвами²¹. Вероятнее всего, болезнь проникла в Англию почти одновременно через несколько портов на южном побережье.

Придя в Англию, чума распространялась неравномерно в течение всего лета 1348 года. В одном из жутких свидетельств автор повествует, как в Уилтшире женщины умирали при родах, а епископы освящали все новые и новые участки земли из-за нехватки места на кладбищах²². В Лондоне «почти ежедневно хоронили по двести с лишним трупов», а в Сент-Олбансе, по словам монаха местного аббатства Томаса Уолсингема, «мертвых едва поспевали погребать»²³. Большинство английских свидетельств принадлежит монахам, наблюдавшим обезлюживание как внутри замкнутых монастырских общин, так и за их стенами. Одно из них, из аббатства Мо на востоке Йоркшира, повествует, как аббат Хью заказал новое распятие. Мастер, выполнявший эту важную работу, постился, питаясь лишь хлебом и водой, и трудился, глядя на обнаженную натуру, «стоящую перед ним»²⁴. Когда в аббатство пришла чума, Хью, как и многие другие, покрылся бубонами и через несколько дней умер. Его похоронили «перед распятием, которое он воздвиг». Эти свидетельства, если внимательно вчитаться, дают некоторое – пусть и фрагментарное – представление о переживаниях людей в годы Черной смерти, о том, какие мысли их одолевали. После смерти Хью выжившие тщательно выбирали место для его упокоения, и его не бросили в общую яму, заполненную трупами, но погребли перед зримым воплощением того, что он особенно чтил при жизни, – веры, запечатленной в деревянном распятии, которое он столь благочестиво заказал.

Те, кто успел подготовиться к смерти, официально оформляли завещания в лондонских судах²⁵. Как и сегодня, люди трепетно относились к благополучию близких и к судьбе своего имущества. В завещаниях лондонцев прослеживается устойчивая модель «благотворительных пожертвований». Так, Адам, сын лондонского торговца специями, пожелал, чтобы «обитый железом ларец» с «сорока фунтами стерлингов» поместили в церкви Святой Марии Ботхоу (вблизи нынешней Кэннон-стрит), где он хотел быть погребен. Деньги предназначались «для раздачи бедным прихожанам». Аналогичное пожертвование встречается в завещании Хью, лондонского перчаточника, который распорядился, чтобы его состояние «разделили между теми, кто, низвергнутый из достатка в нищету, стыдится добывать себе пропитание, прося милостыню»²⁶. В завещаниях, зарегистрированных в Суде Хастингса в 1349 году – в самый разгар чумы, – нередко встречаются просьбы о пожертвовании на возведение часовен и о «благочестивом употреблении» оставшегося имущества. Общины были тесно связаны с приходом, а живущие в них люди – не менее тесно связаны с соседями. Совместный труд, совместные праздники и общее богослужение делали эти общины по-родственному близкими, а потому их члены были эмоционально крайне заинтересованы в их сохранении. В завещаниях люди прежде всего заботились о спасении души, но не забывали и о благе общины.

Наряду с проявлениями сочувствия и заботы о живых и мертвых требовались и структурные меры, дабы замедлить распространение заразы, ибо люди быстро усвоили: чума сопровождает их передвижения. Эдуард и его правительство отменили заседания парламента и распорядились закрыть суды по всей стране. Король попросил духовенство совершать обряды во спасение королевства, а сам вскоре после Рождества покинул Вестминстер, чтобы вместе с семьей изолироваться в спокойном дворце Кингс-Лэнгли в Хартфордшире²⁷. Хоть Черная смерть и не делала различий между людьми, но богатство все же давало некоторую защиту: знать, владевшая замками и загородными резиденциями, могла переждать мор в относительном комфорте.

Однако большинство людей не обладало такой роскошью, как зеленые пейзажи за высокими стенами. Лишенные возможности бежать в поместья, они были вынуждены проявлять изобретательность – искать целебные средства или уповать на духовное исцеление. В домах жгли травы, дабы отогнать мор, а в летний зной ели предписанную холодную пищу для сбалансирования «гуморов», или основных телесных жидкостей – крови, желчи, черной желчи и флегмы. Именно через эту систему четырех гуморов люди в те времена осмысляли свое физическое и душевное здоровье: в идеале все четыре должны были находиться в равновесии. Лечением больных чаще всего занимались клирики, и, по словам отца Теофила, бенедиктинского священника из Милана, в случае близкой смерти применялись лекарства духовные: «Пусть он прежде соберет в себе как можно больше горького отвращения к совершенным грехам и столько же истинного раскаяния в сердце, и смешает их, как мазь, с водою слез. Затем пусть вырвет его искренней и откровенной исповедью, и очистится он от пагубного яда греха, а нарыв его пороков полностью рассосется и исчезнет»²⁸. Этот образный, плохо понятный нам язык, сочетающий телесное с духовным, весьма любопытен. В нем говорится о покаянии – о грехе, вине и прискорбии, – но при этом подано так, словно речь идет об очищении физическом.

Как акты покаяния, эти «лекарства» тесно смыкались с другими альтернативными формами духовного очищения, получившими в годы чумы широкое распространение в Англии и по всей Европе. В сентябре 1349 года, «около Михайлова дня», в Англию из Фландрии прибыли флагелланты. Обнаженные, если не считать узкой набедренной повязки и капюшона, с красными крестами, нарисованными на спине и груди, каждый нес в правой руке бич. Бич «состоял из трех ремней, оканчивающихся узлами, а сквозь середину узла продето нечто острое, вроде иглы, так что оно выступало с обеих сторон, и шли они друг за другом, побивая себя этими бичами по обнаженным, окровавленным телам». Трижды во время процессии мужчины падали ниц на землю, образуя своими телами крест, а один проходил, перешагивая через них и хлеща их спины собственным бичом. «Говорили, что подобное покаяние они совершают еженощно»²⁹. Подобное ритуальное самобичевание стало популярным по всей Европе, особенно в Италии, где флагеллантов называли Bianchi, «белые», по цвету скудного облачения. Гнев Божий стал одной из центральных тем европейской мысли, поскольку многие верили, что именно Он навел на человечество эту библейскую хворь. Различные ученые вместе с клириками пытались постичь причину Его кары.

Анонимное стихотворение той эпохи усматривало корень бедствия в человеческой безнравственности: «Мор убивает людей и зверей. Почему? Потому что пороки здесь властвуют безраздельно. Увы! Весь мир ныне во власти злобы. Где среди людей сыскать доброе сердце? Предали забвению распятого Христа, вот и гибнет народ, то – знак отмщения»³⁰.

Вина возлагалась и на непослушных детей со ссылками на Писание: «Ибо в Ветхом завете дети, восстававшие и не повиновавшиеся отцам и матерям своим, карались смертью»³¹. Даже гедонизм считался причиной бедствия, ибо «так они растрачивали и прожигали свои богатства и… растлевали свои тела, предаваясь распутству и непристойному разврату». Королевский двор считали средоточием пышных празднеств и потребления, и потому предметом упрека становилась даже одежда. Согласно одному источнику, «вся Англия ввергнута в безумие и исступление страстью к телесным украшениям… они носят также обувь с заостренными носами длиною с палец… скорее когти дьявола, нежели одеяние… ибо люди расточают дары Божии на гордыню, похоть и алчность… как не ожидать возмездия Господня»³². Не обладая медицинскими познаниями, способными объяснить происхождение и природу чумы, люди в отчаянии искали смысл в разрушении, возлагая вину на само человечество – даже на детей. Осуждение образа жизни, радости, наслаждений и даже обычных детских шалостей пронизано гневом, виной, страхом и стыдом – мощными человеческими эмоциями, переживаемыми наряду с неизбежным горем утраты. Трагедия состояла еще и в том, что, помимо ужаса самой чумы, ограниченность знаний толкала людей либо указывать обличающим перстом на других, либо налагать на самих себя еще большие страдания.

В 1349 году королевская канцелярия разослала епископам по всему королевству послание, где говорилось, что «Бог, оскорбленный их виною, умилостивляется покаянием в грехах и молитвами верных»³³. В год немыслимых потерь, боли и ужаса покаяние и благочестие оставались для многих едва ли не единственными средствами осмыслить происходящее.

Когда летом 1349 года Эдуард вышел из карантина и отправился в охотничий объезд своих западных владений, он воочию увидел, что сотворила чума с его народом. Дома заброшены, поля не вспаханы и не засеяны, урожаи погибли, скот бродит без присмотра. Невозможно знать наверняка, что чувствовал потрясенный король, но, скорее всего, его охватили паника перед задачей восстановления страны, пережившей такие утраты, и скорбь по всем, кто не выжил.

Примерно в то же время в Англию вернулось приданое принцессы Джоанны. Парча с золотом, седла, декорированные жемчугом, вышитый алый шелк, позолоченные ложки, канделябры, сундуки и плащи – все было возвращено Короне³⁴. Роскошные седла отправили обратно в королевскую оружейную палату, но некоторые вещи сочли столь личными, что ими могли владеть только родители Джоанны. Филиппе досталось прекрасное ложе принцессы. Эдуард получил миссал, богослужебную книгу, обтянутую пурпурным бархатом и украшенную четырьмя серебряными кистями. Эти уцелевшие фрагменты были осязаемой памятью о дочери, унесенной величайшей пандемией в истории человечества. Выжившие после первой волны Черной смерти несли с собой горе и память о любимых и ушедших, а вместе с ними – глубокую травму и обостренное ощущение собственной смертности.