Бартоломью Бадлсмер считался человеком надежным. Он представлял короля на переговорах с шотландцами, служил хранителем замка Лидс, был весьма деятельным придворным и пользовался расположением монарха. В знак признательности за многолетние труды Эдуард II пожаловал ему идиллический, свежеукрепленный замок Лидс. Живописная крепость, окруженная рвом с водой и превосходными охотничьими угодьями, откуда вели удобные дороги как до Лондона, так и до Дувра, некогда была любимым владением матери короля Элеоноры Кастильской. Щедрый подарок для королевского стюарда – хотя сам Бадлсмер по-прежнему оставался на периферии узкого круга придворной элиты. Преданный слуга, он со стороны наблюдал, как Эдуард осыпает фаворитов роскошными дарами. Правда, ему – подобно Диспенсеру, Одли и Дамори – сопутствовала удача в браке: его жена происходила из боковой ветви могущественного рода, приходясь кузиной трем сестрам де Клер.

И все же Бадлсмер оставался недоволен своей участью. Он с раздражением следил за тем, как Хью Диспенсер Младший поднимается к вершинам придворной иерархии, и полагал, что замок Лидс – недостаточная плата. Эдуард же Бадлсмеру всячески доверял и в мае направил его с поручением на север, в йоркширский Шерберн, где Томас Ланкастер провел тайное собрание лордов Марки. Миссия Бадлсмера состояла в том, чтобы убедить северных землевладельцев – да и самого Ланкастера – не присоединяться к лордам-предателям. Однако Эдуард не разглядел, что Бадлсмер и сам исполнен обиды, зависти и жажды признания. В Шерберне некие обстоятельства – или некие люди – склонили его на сторону противников короля и Хью Диспенсера. Для человека, который столь тщательно и терпеливо завоевывал королевское доверие, это решение было крайне опрометчивым. Расплачиваться за него придется ему и всей его семье.

Потрясенный изменой Эдуард решил смастерить ловушку, которая захлопнется осенью. Он собирался решить сразу две задачи – наказать Бадлсмера за неверность и дать сигнал баронам, примкнувшим к Ланкастеру. Его планы выльются в первую крупную военную кампанию против непокорной знати. Для успеха замысла Эдуарду потребовалась помощь супруги, королевы Изабеллы.

Дорога из Лондона в Кентербери – к святилищу Томаса Бекета – была одним из самых оживленных путей средневековой Англии. В начале октября 1321 года Изабелла решила нанести туда визит, но поехала она через Лидский замок – то есть совершала явный крюк. Возможно, ей понадобилась остановка для отдыха или кто-то из ее свиты занемог. Однако наиболее вероятно, что Изабелла направилась в Лидс намеренно – либо для допроса леди Маргарет Бадлсмер, находившейся там без мужа (тот укрывался в Оксфордшире вместе с баронами Марки), либо ради провокации. Тем временем Бартоломью узнал, что Эдуард раскрыл его измену¹. Он написал жене, наказав никого не впускать и приготовиться к обороне.

В сопровождении вооруженного эскорта Изабелла подъехала к замку, заранее уведомив о своем прибытии и рассчитывая на гостеприимство. Однако леди Бадлсмер, верная воле супруга, ответила королеве прямым отказом. Тогда Изабелла велела своим людям войти силой. В ответ леди Бадлсмер распорядилась открыть стрельбу из луков. К тому моменту люди Изабеллы уже находились у стен, а сама она отдавала приказы из безопасного места. Пали шестеро ее воинов – то есть миссия выполнена². Не пустив королеву на ночлег и пролив кровь ее солдат, Бадлсмеры окончательно утвердились в статусе изменников.

Из Лондона Эдуард разослал приказ «всем людям Кента». Он повелевал им собраться у Лидса, дабы «осадить замок… который удерживают против королевы Изабеллы люди из дома Бартоломью де Баделесмера [sic] и другие по его воле; и явиться им с конями, оружием и ополчением графства за королевское жалованье»³. Аналогичные послания были отправлены и в прочие южные графства – Эссекс, Хемпшир, Суссекс и Сюррей. Примечательно, что призыв касался и тех баронов, с которыми Бадлсмер вступил в союз. Одним ударом Эдуард намеревался восстановить свой авторитет и покарать бывшего стюарда. Ситуация сложилась несколько нелепая – ведь для осады одного замка, обороняемого небольшим гарнизоном, вовсе не требовалось целой армии. Однако стоит отметить, что леди Бадлсмер была исполнена решимости оказать максимально ожесточенное сопротивление.

Осада Лидса более походила на светское мероприятие, чем на военную операцию. Присутствовали все крупные южные лорды и верные королю вельможи. Прибывший в Кент Эдуард распорядился прислать ему вина и шестерых охотничьих собак – по-видимому, рассчитывая развлечься во время осады⁴. Он взял с собой девятилетнего сына, будущего Эдуарда III, дабы тот стал свидетелем демонстрации отцовской власти, поскольку победа представлялась легкой.

Бароны Марки формально состояли в союзе с Бадлсмером, и их первым побуждением было прийти на помощь. Граф Херефорд и Мортимеры двинулись в сторону Кента, но архиепископ Кентерберийский и граф Пембрук, которые отчаянно стремились сохранить мир и найти приемлемое решение, остановили их у Кингстона-на-Темзе и отговорили от столкновения. Примечательно, что именно Томас Ланкастер, символ сопротивления Эдуарду, посоветовал баронам предоставить Бадлсмера его судьбе⁵. Ланкастер ясно видел замысел короля: баронам предстояло сражаться либо под королевским знаменем, либо против монарха – неподготовленными и плохо вооруженными для встречи с его армией. Они приняли суровое, но благоразумное решение: замок Лидс – не то, ради чего стоит погибнуть.

Без поддержки знати Лидс вскоре пал. Леди Бадлсмер вместе с детьми пощадили, но поместили под стражу – сначала в Дуврском замке, а затем в Тауэре. Защитникам повезло куда меньше. Вопреки обычной рыцарской практике, Эдуард после сдачи крепости приказал их повесить, выпотрошить и четвертовать. В тот день тринадцать воинов «вздернули за тяжкое преступление», а их земли и имущество конфисковал король⁶. Замок Лидс изъяли, а Бартоломью Бадлсмера объявили изменником. Все это должно было послужить устрашающим примером для всех потенциальных мятежников. Ланкастер, Бадлсмер и бароны на время притихли – но ненадолго. В честь победы Эдуард вновь призвал ко двору обоих Диспенсеров, как и в случае с Пирсом Гавестоном незадолго до его убийства. История могла повториться, но на сей раз Эдуард не собирался сдаваться без боя и явно был уверен, что сможет победить.

Примерно в то же время архиепископ Кентерберийский выступил с тревожной проповедью в соборе Святого Павла, где отметил охватившую королевство напряженность. Он заявил, что страна – «под угрозой гражданской войны и краха»⁷. Хью Диспенсеру обеспечили безопасное возвращение, вручив охранные грамоты – «недавний приговор лордов об изгнании и лишении наследства содержит ошибки и подлежит отмене». Те же гарантии распространялись и на его отца⁸. Хоть Эдуард и победил в сражении с Бадлсмерами, но он понимал, что ему предстоит война с Ланкастером и прочими аристократами, которым не терпелось его свергнуть. Убежденный в несправедливости изгнания Диспенсеров, король был готов идти ради этого на войну. Он покинул Лондон с оставшимися верными ему соратниками, включая графов Пембрука, Суррея и Арундела, и направился в Сайренсестер, где ему предстояло провести тревожное Рождество, пока армия готовится к бою.

К январю 1322 года, когда Диспенсеры вернулись к королевскому двору, страна стояла на пороге откровенного мятежа. Граф Херефорд, Хью Одли, Роджер Дамори, Джон Моубрей, Роджер Мортимер, Бартоломью Бадлсмер и прочие знатные персоны перешли черту, за которой не оставалось пути назад – из недовольных оппозиционеров они превратились в бунтарей, исполненных решимости осуществить давно замысленные реформы и привлечь Диспенсера к ответу. Для Бадлсмера пути к отступлению вовсе не существовало – ведь Эдуард воспринял его измену как личное предательство, он превратился в человека, за чью голову назначена награда, тогда как его семья уже находилась в плену.

Роджер Дамори, муж Елизаветы де Клер и бывший фаворит, захватил Вустер. Вслед за этим он взял два королевских замка – в Глостере и Бриджнорте. Другие мятежные бароны двигались вдоль реки Северн, сжигая мосты, дабы лишить королевское войско переправы. Ланкастер пока наблюдал со стороны, не желая связывать себя обязательствами. Некоторые бароны Марки также проявляли осторожность, и прежде всего – Роджер Мортимер, барон Вигмор. Потомок одного из древнейших родов Пограничья, прославленный военачальник, высокий и статный Мортимер служил королю в Ирландии против Эдуарда Брюса. Он был одним из самых могущественных людей на Валлийской марке и до этого времени оставался верен Эдуарду II. Как и многие другие, он винил в конфликте не короля, а Хью Диспенсера, и потому, когда ему протянули оливковую ветвь примирения, он благоразумно ее принял.

Морозным январским днем Мортимер вместе со своим дядей Роджером из Чирка, который не менее верно служил королю в должности юстициария Уэльса, прибыли в Шрусбери. Там они встретились с представителями короля графами Пембруком, Ричмондом, Сурреем и Арунделом. Что именно им пообещали, остается неизвестным, но вероятнее всего, речь шла о помиловании. Во всяком случае оба Роджера сдались Эдуарду. Если им и посулили пощаду, это оказалось обманом. Проявив доселе неизвестную, мстительную и жесткую сторону своей натуры, Эдуард приказал заключить обоих в Тауэр. Мортимеры томились в холодных камерах, лишенные всякой определенности. Сыновей барона Вигмора бросили в тюрьму вместе с сыновьями графа Херефорда, а через несколько месяцев его жену и дочерей разлучили и отправили в далекие от родного дома монастыри. Эдуард становился все более противоречивым и непредсказуемым, и никто не мог предугадать дальнейшую судьбу его пленников. Их заключение положило конец всякой надежде на мирный исход, и ни один мятежный барон более не решился бы принять предложение о примирении. Поэтому Хамфри де Богун, граф Херефорд, Бадлсмер, Роджер Дамори и Хью Одли – да и все остальные лорды Марки, питавшие вражду к Диспенсеру – остались непреклонны. В поисках могущественного союзника они бежали на север, дабы соединить свои силы с Ланкастером.

А тот выжидал, целенаправленно готовясь к войне. Он укреплял свою главную опору, Понтефракт, заранее превращая замок в надежную крепость на случай осады. Стены снабдили боевыми зубцами, что позволяло обороняющимся обстреливать нападавших из лука, обрушивать на них камни и лить раскаленное масло с галерей вдоль укреплений. Сам же Ланкастер, по-видимому, занимался практическими вопросами – пополнял арсенал стрелами, луками, мечами и секирами, накапливал запасы продовольствия и чистой воды. Из позднейших петиций королю видно, что ради этих приготовлений Ланкастер не гнушался разорением местного населения. Женщина по имени Констанс Холлидей жаловалась, например, что граф лишил ее всего имущества, оставив ее саму вместе с пятнадцатью детьми умирать от голода⁹. Эти обращения, разумеется, были адресованы вполне определенной аудитории. Жалобщики искали королевской милости, и, отсылая обвинения против мятежного Ланкастера, они повышали свои шансы ее получить. В условиях надвигающейся гражданской войны нейтралитет был невозможен – даже для тех, кто политикой никогда не интересовался. Каждому приходилось искать собственный способ выжить.

Для Ланкастера этот способ состоял в заключении самого опасного и вероломного союза – на случай, если дело дойдет до открытого конфликта. Еще за несколько месяцев до описанных событий он вступил в тайные переговоры с Робертом Брюсом, отправляя письма за подписью «Король Артур». Ланкастер обещал шотландцам не оказывать сопротивления, если те вторгнутся на север Англии, при условии, что они придут ему на помощь против Эдуарда. Слово он сдержал. В январе 1322 года – как раз когда истек срок перемирия после осады Берика-на-Туиде – шотландские отряды пересекли границу и без всякого сопротивления дошли до Ричмонда, городка в Норт-Йоркшире.

Сговор с шотландцами оказался не только тщетным, но и роковым¹⁰. В марте мятежное войско подступило к Бертону в Стаффордшире и попыталось перекрыть путь королевской армии, предав огню мост, но силы короля сломили сопротивление, и бунтовщики обратилась в бегство. Ланкастер, который также двинулся на юг, дабы примкнуть к воюющим на Тренте, запаниковал и вместе с беглецами вернулся в Понтефракт, бросив Роджера Дамори смертельно раненным после стычки с людьми Эдуарда. Дело даже не в том, что Ланкастер и его союзники взялись за оружие, но они развернули собственные знамена, а это означало одно – «война против короля»¹¹. Прямой акт измены и начало конца.

Союзников Ланкастера из Марки охватили страх и растерянность. Одни решили сдаться на милость короля, другие обдумывали возможность бегства в Нортумберленд. Вересковые просторы казались заманчивым убежищем для непокорных лордов, но у них ничего не вышло.

Шотландцы сдержали обещание и оставались на севере, пока Ланкастер вел туда свое войско. По-видимому, план заключался в совместном ударе по королевской армии, как это было при Баннокберне. Однако Ланкастер не учел присутствие английских сил по ту сторону границы, в Шотландии.

Видавший виды и закаленный в боях отряд численностью около четырех тысяч человек под командованием Эндрю Харкли двигался на юг верхом, то и дело спотыкаясь на ухабах вересковых пустошей Северного Йоркшира. Харкли зорко наблюдал за местностью. Он знал, что мятежникам, как и его собственному войску, придется пересечь мост у Боробриджа, переправу через реку Юр, если они захотят выйти к Нортумберленду. Но этот узкий мост мог выдержать лишь пару человек и лошадей одновременно. Харкли оставалось лишь выжидать.

Неизвестно, осознавал ли Ланкастер обреченность своего предприятия, но он все же принял бой. В сражении, вошедшем в историю как битва при Боробридже 16 марта 1322 года, Ланкастер и Херефорд решили разделить силы: Херефорд должен был вести свою колонну через мост, а Ланкастер – переправиться вброд через Юр. Вероятно, предполагалось, что Херефорд отвлечет Харкли лобовой атакой, а Ланкастер ударит с тыла.

Когда Херефорд повел отряд по мосту, Харкли приказал своим воинам отсечь их, а лучники тем временем осыпали стрелами тех, кто пытался переправиться через бурный поток. В одном из источников, где описывается гибель Херефорда, говорится, что якобы укрывшийся под мостом воин в нужный момент метнул копье вверх, оно угодило между ног графа и убило его самым мучительным и позорным образом. Картина гротескная, почти фарсовая, но крайне маловероятно, что все произошло именно так. Согласно более надежным свидетельствам, Херефорд был смертельно ранен в другое место – возможно, тем же копейщиком – и умер в мучениях¹².

Ланкастер пережил союзника ненадолго. Когда его людей встретил град стрел, он, спешившись, бежал, был захвачен Харкли и доставлен в замок Йорк. После недельного заключения графа перевезли в его собственный замок Понтефракт. На следующий день Ланкастер предстал перед королем и Диспенсером. Оба с довольным видом взирали на некогда грозного графа, а ныне – униженного пленника. Эдуард десять лет искал возмездия за убийство Гавестона и теперь – вероятно, с удовлетворением – вынес своему кузену смертный приговор.

Итак, Ланкастера приговорили к смерти. Изначально ему полагалась казнь предателя – повешение, потрошение и четвертование. Однако в итоге Эдуард уступил мольбам королевы Изабеллы – Ланкастеру дозволили умереть «по-рыцарски», от удара меча. Это было не милосердие, а скорее соблюдение формы, ибо именно обезглавливание считалось наиболее почетной участью для знатного изменника¹³. Как и в случае с Пирсом Гавестоном, приговор привели в исполнение немедленно. В мрачной перекличке с Блэклоу-Хиллом Ланкастера вывели за стены замка и, «усадив на жалкую вьючную скотинку», повели к Капитолию, небольшому холму рядом с Понтефрактом. Там его заставили преклонить колени. Всего три удара меча, и казнь совершена¹⁴. Настенная роспись в приходской церкви Саут-Ньюингтона в Оксфордшире сохранила этот момент для потомков: Ланкастер стоит на коленях в молитве, а палач за его спиной уже занес руку для последнего удара. Шея графа наполовину рассечена, на ней видны две кровавые раны – зримый отклик на свидетельство современника, писавшего, что он «склонил голову, словно в молитве, и палач отсек ее двумя или тремя ударами»¹⁵.

И кровавый ужас этой смерти, и красный плащ, в который был облачен осужденный, – вся сцена пронизана образами алой розы – герба дома Ланкастеров, принятого ими в XIII веке¹⁶. Впервые в истории Плантагенетов величайшего лорда страны, человека королевских кровей, казнили за предательство. Жестокая гибель Ланкастера стала прологом к настоящей охоте на ведьм – мятежников и членов их семей преследовали, допрашивали и карали. Самые тягостные и пронзительные свидетельства, дошедшие до нас, – голоса женщин, чья участь оказалась особенно страшной. В основном это были знатные дамы, оставшиеся без защиты после того, как люди короля арестовали или убили их мужей. Страх и наказания, обрушившиеся на благородных дам, наиболее выразительно описаны Елизаветой де Клер, племянницей Эдуарда и вдовой Роджера Дамори.

Через пару дней после поражения при Боробридже ее арестовали и вместе с детьми отправили в аббатство Баркинг, по сути – в тюрьму, хоть и называлось это место иначе¹⁷. Хью Диспенсер вместе с ее дядей-королем принудили Елизавету отказаться от самой ценной части наследства, включая любимый Аск и замок Карлеон, которые она вынужденно обменяла на куда менее значимый Гауэр. Боробридж не только укрепил власть Эдуарда II, но и позволил Диспенсеру завладеть всем глостерским наследством, захватив земли Елизаветы и Маргариты де Клер.

По прямому приказу дяди Елизавете запретили вступать в новый брак без его дозволения и лишили всякой связи с друзьями и советниками, чьи жизни зависели от ее покровительства. Стоило ей лишь замешкаться с подписью под актами отчуждения имущества, как нескольких ее приближенных бросили в темницу – наказали не за их проступки, а за ее медлительность¹⁸. Позднее, в 1326 году, Елизавета составила тайный документ, проливающий свет на ее страдания после Боробриджа. Она назвала его «протестом» против деяний Диспенсеров, но, что важнее, между строк проступают обвинения против Эдуарда в злоупотреблении королевской властью. На двух страницах, скрытых в Liber Niger de Wigmore, картулярии владений Мортимеров, Елизавета оставила пронзительное свидетельство, многократно употребив слово gree, означающее «воля»¹⁹. Через весь текст проходят мотивы согласия, выбора, свободы воли – и вместе с ними ярость, убежденность в том, что ее решение имело цену и вес²⁰. Mon corps et de mes terres – «мое тело и мои земли», – пишет она. Для Елизаветы лишение владений было насилием столь же телесным, как и принудительное заключение. И ее тело, и ее земли более ей не принадлежали.

В петициях других вдов Боробриджа – Алины де Моубрей, а также жены Ланкастера Элис де Ласи – звучит похожий мотив: юридические процедуры использовались для лишения женщин Валлийской марки законного наследства, земли и имущества²¹. Элис вынудили «признать обязательство» почти на двадцать тысяч фунтов, фактически отказаться от всего, а в случае неповиновения Диспенсер грозил ей костром²². Маргариту де Клер, жену Хью Одли, отправили в приорат Семпрингем в Линкольншире, где она прожила весь остаток правления Эдуарда II²³.

На своей коронации Эдуард II клялся защищать именно таких уязвимых женщин, но, позволив Диспенсеру цинично обогащаться за их счет, он эту клятву нарушил.

Будущее сестер де Клер было мрачным или, в лучшем случае, неопределенным. Елизавета потеряла третьего мужа в пылу сражения, а супруга Маргариты взяли в плен при Боробридже. Лишь Элеонора временно оказалась в выигрыше, благодаря победе короля и Диспенсера. Они с мужем обрели богатство и влияние, в то время как Маргарита и Елизавета были обречены на безнадежную борьбу за законное наследство. Еще вчера окруженные королевской щедростью и уважением, сегодня – жены изменников, они приняли на себя тяжесть возмездия.

Бартоломью Бадлсмера протащили через Кентербери на волокуше, после чего вздернули, голову же отсекли и выставили напоказ. Англия была усеяна головами врагов короля, а тюрьмы – заполнены членами их семей. Среди множества голосов, эхом разносившихся по темным коридорам и камерам, звучали вопли леди Бадлсмер и ее детей. Разорение и угроза топора палача сделались постоянными спутниками эпохи.

Казнь Ланкастера, королевского кузена, обозначила резкий перелом в королевской политике, в самой ткани правления Плантагенетов, в характере самого Эдуарда. Ни статус, ни даже королевская кровь более не служили защитой. Каждого могли обвинить в измене или объявить врагом, никто не был в безопасности. Некогда щедрый и мягкосердечный король стал подозрительным и непривычно суровым, настороженно выискивающим признаки обмана или зарождающегося мятежа. Стремление Ланкастера контролировать каждое решение Эдуарда и даже круг его общения подтолкнуло короля в объятия коварных Диспенсеров, куда более опасных для всей структуры королевской власти, чем все прежние фавориты. Ордонансы дали результат, прямо противоположный замыслу. Согласись Ланкастер на переговоры десятью годами ранее, он, вероятно, избежал бы столь безобразного конца, а Диспенсеры не получили бы шанса на стремительный взлет. Ланкастер и мятежные лорды недооценили Эдуарда, который в решающий момент доказал, что умеет действовать гибко и решительно, и напомнил знати, что именно корона является высшей силой в королевстве, способной по своей воле возвышать и низвергать. Те, кто считал себя неуязвимыми, вскоре узнали, что судьба приготовила для них иные, порой неожиданные планы.