— Шестьдесят четыре из ста, — сказал Расмус, глядя на лог, выведенный тренажером после завершения учебной атаки. — Слабовато.

— Ну, прогресс есть, — дипломатично ответила я. — Еще пару месяцев назад ты и пятидесяти не выбивал в этом режиме.

Расмус криво усмехнулся — мол, что есть, то есть. Атака была слабым местом геоманта. В защите он иногда превосходил даже меня, а вот нападение давалось ему куда хуже, хотя он упорно оттачивал технику.

Сейчас мы были в тренажерном зале вдвоем — мастер Халида давно уже разрешила ученикам запускать тренажеры самостоятельно. То есть втроем, если считать Ахада, который по обыкновению дремал в уголке: тренировки на автоматах ни капельки его не интересовали, за прошедший год он видел уже сотни таких.

— Я вчера долго разговаривал с Солли, — признался Расмус. — В «Эхосфере». Мы решили, что она приедет летом, как только сдаст сессию. Может быть… — он смущенно улыбнулся, — посмотрит мои первые бои на Арене. Ну и вообще.

— Ну, здорово. — Я хлопнула Расмуса по плечу. — Надеюсь, у тебя будет что ей показать.

— Даже не знаю. — Он расстроенно кивнул на монитор с итогами выполнения упражнения. — Результаты не особо впечатляющие, прямо скажем.

— Да нормально. Зато ты ставишь такие щиты, которые даже я не могу пробить в лоб. Сейчас ты в Семерке, и вряд ли это изменится после пятого испытания. Так что в любом случае ты станешь звездой Арены.

— Ладно, твоя очередь. Покажи класс, Русская Борзая!

Я запрограммировала тренировочный автомат на максимальную сложность — другая мне уже пару месяцев была неинтересна — и встала в центре площадки, ожидая, пока поднимутся щиты с мишенями. Максимальная сложность предполагала около двадцати мишеней, каждая из которых двигалась в своем темпе и по своей траектории. На поражение всех целей отводилось тридцать секунд. Механический голос объявил: «На позицию. Готовность. Старт».

Первые секунды ушли на разгон. Я крутанулась на месте, выбрасывая эфирные импульсы веером — четыре мишени погасли разом. Следующие двигались быстрее, петляли, меняли высоту. Я ушла в перекат, с колена сбила две слева, вскочила, подпрыгнула и в воздухе выпустила еще пяток импульсов. Думать и просчитывать траектории в таком темпе было невозможно. Оставалось просто чувствовать, где окажется цель в следующий миг. Когда механический голос объявил «Стоп», в ушах еще звенело от напряжения.

— Девяносто два балла из ста, — объявил Расмус, когда я сошла с тренировочной площадки.

— Ах, Моргот! Выходит, я все-таки упустила несколько мишеней.

Выполнить это упражнение на сто процентов мне до сих пор ни разу не удалось. Никому на моей памяти не удавалось, впрочем.

— Брось, ты великолепна. У тебя лучшие результаты в группе «Эфир», и не только по атаке.

— Да ладно! В защите ты и еще пара человек меня обходят. Да и атаках Юсуф уже дышит мне в спину — вот освоит свой резерв второго порядка и будет делать меня как школьницу. По эфирному усилению я третья в группе, по фехтованию — четвертая, по общефизической подготовке вообще в хвосте первой пятерки, а в общем рейтинге с воинами и в десятку еле вхожу. По стрельбе, конечно, первая, но тут особо гордиться нечем, я же модификант. Так что в целом… нормальные результаты, но ничего выдающегося.

— Ой, да не прибедняйся, — хмыкнул Расмус. — По совокупности показателей ты лучшая в группе. Это элементарно считается.

Я усмехнулась. Вообще-то это было справедливо. Если бы Расмус говорил что-то в таком духе пару недель назад, я приняла бы это за своего рода ухаживания. Однако сейчас дело явно было не в этом. Я опасалась, что после того эпизода на пляже наши отношения станут натянутыми, но получилось наоборот. Последняя оставшаяся между нами недоговоренность рухнула. Нараставшее весь этот год сексуальное напряжение улетучилось без следа, и нам стало по-настоящему легко и просто друг с другом.

Каждая девчонка мечтает, чтобы у нее был братик — за исключением, наверное, тех, у кого действительно есть братья.

— Нет, правда, ты чертовски хороша, Гайка, — серьезно сказал Расмус.

— Ой, да хорош уже! — я рассмеялась. — Зачем ты мне льстишь?

— Я не льстю… не льщу… не говорю неправды. Я фиксирую объективную реальность.

— С какой целью?

— С такой, что никто не знает, что покажет пятое испытание. Но оно идет без негаторов, и я не вижу ни одной причины, по которой ты не должна стать чемпионом. У тебя превосходные результаты по всем боевым дисциплинам, очень неплохие — по сценическим. Ты яркая и обаятельная, и у тебя есть горгон.

Ахад, заслышав, что говорят о нем, что-то пробурчал сквозь сон и пару раз стукнул об пол хвостом.

— Так или иначе, у тебя есть все, чтобы стать чемпионом. Конечно, тебе этого никто не говорит — чтобы не снизить твою мотивацию, чтобы ты не загордилась. Но я даже не представляю себе, чего тебе для этого не хватает.

— Наверное, чего-то не хватает, — я пожала плечами. — Слушай, мне кажется какой-то дикой вся эта тема с пятым испытанием. Никаких правил, никаких регламентов — просто охота за скальпами, то есть за браслетами. Дело даже не в том, что мне это не нравится — мало ли что мне не нравится. Но волчья яма кажется чем-то недостойным будущих гладиаторов. Это история не про бой, в котором побеждает сильнейший, а про объединение в группы, где надо просто правильно выбрать момент для предательства. А я думаю, что Арена — это о другом.

— Ты хочешь сказать, что пятое испытание кажется тебе не соответствующим статусу гладиатора?

— Не соответствующим… вообще ничему!

— Давай зайдем с другой стороны, — предложил Расмус. — Как ты думаешь, «Врата моря» — хорошая школа?

— О нет, — я тряхнула волосами. — Это, конечно, отвратительное, чудовищное, невыносимое место. Здесь учеников ежедневно унижают, заставляют выворачиваться наизнанку, бесконечно стравливают друг с другом по всяким идиотским правилам и постоянно манипулируют. Не думаю, что в этих стенах кто-нибудь произносил слово «этика»… должно быть, оно сейчас в первый раз тут звучит за сотни лет. Это все так. Но ведь если посмотреть на результат… — я задумчиво покосилась на тренажер, еще не пересобранный после выполненного мной упражнения. — До поступления я вообще не умела формировать импульсы, просто пылялась сырым эфиром. Теперь об этом и вспомнить стыдно… Еще полгода назад я едва проходила этот тренажер на третьей сложности, а теперь беру высшую, седьмую — не со стопроцентным результатом, конечно, но близко к тому. И у других учеников, даже у самых слабых, тоже налицо прогресс. Нельзя не признать: «Врата моря» определенно работают. Это чертовски хорошая школа.

— И? Что же тебя смущает?

— Меня смущает… отсутствие внятной концепции обучения. Из нас делают превосходных бойцов, это правда. Но как будто у гладиатора, кроме навыков, должен быть еще какой-то стержень — кодекс, честь, что-то в таком духе. А здесь ничему этому не учат. И в итоге подленькая Кримсон лидирует в рейтинге. Причем сама механика испытаний, сами правила этому способствуют.

— В некоторой степени, — заметил Расмус. — Но на четвертом испытании предательство в случае успеха давало всего на пять баллов больше, чем сотрудничество. Это не ультимативное навязывание определенной стратегии. Каждому из нас давали выбор.

— Выбор, — повторила я. — Да, выбор был. Знаешь что? На самом деле выбор есть и сейчас. В пятом испытании нет правил — но только до тех пор, пока мы не введем их. Сами.

Я подошла к тренажеру, принялась заменять отстрелянные мишени, как делала уже сотни раз.

— Ты пить не забываешь? — спросил Расмус.

— Забываю, конечно!

Я направилась к кулеру и наполнила бутылочку свежей водой. Ахад приподнял голову, но, убедившись, что мы никуда не уходим, снова принялся дремать.

— Вы с ним по-прежнему бегаете каждый день?

— Конечно. Распорядок, ять! Не спорить же с ланистой. Хотя, если честно, выходить в город становится с каждым разом все неприятнее. Какая-то там нездоровая обстановка вокруг ритуалов магии крови и — почему-то — гоблинов. Я вообще не могу этого понять. Ну где магия крови и где гоблины? Как вот это все у людей в головах сочетается?

— Они нашли козла отпущения, — пояснил Расмус. — Знаешь, против магов крови выступать страшно, опасно и бесполезно. Вот народный гнев и обрушивается на тех, кого давно уже недолюбливали.

Он немного помолчал, подбирая слова — наедине мы разговаривали только на русском.

— Мне дед рассказывал. У нас сейчас свободный фьорд, а сто лет назад он был частным владением, мы жили под лендерманном. Ну, это вроде ваших магнатов. Старый лендерманн всегда был довольно… — Расмус замялся, — … крутого нрава, и с годами его характер лучше не становился. Запросто мог налоги так задрать, что с хлеба на квас перебиваться приходилось, или заявиться прямо на свадьбу и забрать невесту к себе на ложе, или овины с хлебом пожечь — причем даже не в наказание за что-то, а просто так, из пьяной удали. Поднять голос на лендерманна никто не смел — при нем крепкая дружина и куча магов. Но недалеко от фьорда было поселение кхазадов. Этот народец в наших краях, как, впрочем, и везде, весьма зажиточный, и при этом они в меньшинстве, силы никакой за ними нет. В общем, когда конунг особо допекал поселян, они шли громить кхазадов.

— В смысле, громить?

Расмус, кажется, сам был не рад, что поднял эту тему:

— Ну, в дома вламывались. Грабили, но больше даже так, разоряли на кураже. Могли девку снасильничать, если не успела спрятаться. Прибить или даже убить кого, если начинал зарываться. Красного петуха пустить могли. В общем, честно, Гайка, гордиться тут нечем совершенно. Но такова история. Когда люди чувствуют себя беспомощными, они вымещают свой гнев на ком-то еще более беспомощном.

— Ну вы даете, блин, дикие скандинавы, потомки викингов! У нас в России хватало, да и хватает, конечно, всякого непотребства, но такой мерзости не бывало отродясь. Государь бы такого не потерпел! Сам-то он скор на расправу, но чтобы позволить подданным курощать и низводить друг друга — хрен там плавал! Снага-хай, конечно, в народе недолюбливают, но чтобы громить? Да они сами кого хочешь разгромят!

— Ну, а у нас такая вот история. — Расмус вздохнул. — Я к тому, что в Магрибе хоть и небоскребы, и хай-тек, и аттракционы всякие для туристов, а нравы-то дикие. Вот, наверное, как у нас тогда. Потому не завидую я тем гоблинам. Впрочем, это все — не наша головная боль.

Тут я была согласна. Перед будущими гладиаторами стояли собственные проблемы. Как говаривали когда-то те же кхазады — «Ни один плуг не остановится, когда кто-то умирает».

Я закончила приводить в исходное состояние тренажер. Расмус предложил:

— Еще по одному кругу?

— Какое там… пойду контракт зубрить.

— Понимаемо, — усмехнулся Расмус.

В последний месяц обучения в программу добавился первый и единственный теоретический курс — обязательное изучение гладиаторского контракта. Занял он, надо сказать, неожиданно много часов, благо и сам контракт был не маленький — объёмом со средней руки роман. Арена, однако, очень ответственно относилась к тому, чтобы все понимали, на что подписываются. Поэтому каждый получил экземпляр контракта, переведённый на его родной язык, а потом ещё должен был сдавать зачёт на знание и понимание своего будущего. Любопытно, что контракт оказался общим для всех: никакие исключения и индивидуальные условия не допускались.

Когда-то давно Арена была религиозным учреждением, а гладиаторы — чем-то средним между рабами и аватарами богов. С тех пор, разумеется, многое изменилось. Та древняя религия давно отошла в область фольклора, интересного лишь узким специалистам. А ещё выяснилось, что свободные разумные за деньги и статус готовы драться куда более страстно, чем рабы за миску похлёбки и из страха перед кнутом. К тому же лет сто назад рабовладение в Магрибе стало официально запрещено, хотя вряд ли именно это являлось основной причиной.

Тем не менее какие-то следы древних традиций в контракте сохранились. Например, он заключался ровно на один год и был нерасторжим для обеих сторон: даже смерть гладиатора не отлучала его от Арены до конца срока — просто в таком случае все положенные выплаты получали указанные им наследники. Также нерасторжима была связь гладиатора и песка: каждый обязан был выходить на бой не реже одного, но и не чаще трёх раз в неделю. Причём для Арены обязательство выпускать гладиатора на песок было столь же ненарушимо. Единственной причиной отстранения от боёв могли стать медицинские ограничения, и гладиатор имел право оспорить вердикт врачей Арены у независимых специалистов.

Хотя контракт был одинаков для всех, в каждый момент времени гладиатор состоял в одной из трёх лиг: в Семёрке, в Десятке или в числе дневных бойцов. Принадлежность к лиге на старте Сезона определялась по итогам обучения, но в процессе могла меняться. Чётко прописывалось, что гладиатор переходит на одну лигу вниз после трёх подряд проигранных поединков с другими членами своей лиги. Бои с монстрами и групповые выступления поединками не считались, однако не могли составлять более половины всех выходов на песок. А вот право гладиатора на повышение контрактом не оговаривалось и оставалось на усмотрение Арены.

Особо важным считалось, что гладиатор не имеет права владеть деньгами. Всё имущество, наличествующее до заключения контракта, помещалось на депозит, к которому нельзя было прикасаться в течение года. Все потребности обеспечивала Арена, причём прописаны они были вплоть до последних труселей, и ещё предполагалось заполнить целый лист индивидуальными пожеланиями. Впрочем, я привыкла обходиться малым, потому оставила его пустым. Этот запрет тоже имел некое сакральное значение. Впрочем, копаться в его истоках мне было глубоко недосуг.

Оговаривались, однако, и совершенно практические вещи — вроде необходимости отрабатывать рекламные контракты, наличие которых тоже гарантировала Арена. Впрочем, она не имела права требовать работы на публику более шести часов в неделю. Сюда же входило посещение мероприятий, где присутствие гладиатора было оплачено.

В остальном время гладиатора принадлежало ему самому. Его, по контрасту с нашим нынешним режимом тренировок, оставалось достаточно много. Жизнь гладиатора по сравнению с жизнью ученика казалась привольной и легкой. Наверное, так оно и должно быть — тяжело в учении, легко в бою. Пережить бы только оставшиеся недели учебы…

Тяжко вздохнув, я потащилась в свою комнату, где меня ждал проштудированный едва ли до середины том контракта.

* * *

— Сдвигайте стулья в кружок, — сказала я, когда ребята заканчивали ужинать. — Нам надо кое-что обсудить.

Ничего вроде общей гостиной во «Вратах моря» не было. Конечно, мы могли бы собраться в любом из тренировочных залов или даже на малой арене — после ужина общих занятий в расписании не было. Но я решила, что столовая воспринимается как более уютное пространство, принадлежащее нам. Тем более что Кримсон и ее четверка уже поели и ушли. Работники кухни, убиравшие остатки еды, косились на нас недовольно, однако возражать не стали.

Ребята — и наши, и группа «Сталь» — сдвинули стулья вокруг меня без возражений. Никто не стал качать права и спрашивать, с чего это он обязан тратить личное время на какое-то непонятное собрание. До решающего пятого испытания оставалось уже всего две недели, и, кажется, не у меня одной порядок его прохождения вызывал вопросы-вопросики.

Все расселись неровным кругом и уставились на меня вопросительно. Я почувствовала, что немного нервничаю, и спросила нарочито небрежным тоном:

— Ну что? Какие планы у нас на пятое испытание?

— Да какие там могут быть планы-ять, — скривился Тарик. — Правил нет ни хрена. Кто раньше других браслеты друг с друга посрывает, тот и победил врот. Вот и весь, ска, план.

По гримаскам на лицах собравшихся я поняла, что это никому особо не нравится.

— Правил у пятого испытания действительно нет, — согласилась я. — Но это не значит, что мы не можем их установить. Если договоримся.

— А кто следить-то будет, чтобы правила соблюдались? — хмуро спросил Юсуф. — Кураторы? Делать им больше нечего… Каждый попытается урвать, что сможет…

— Верно, — кивнула я. — Понимаю, каждый хочет получить как можно больше баллов для себя, а не соблюдать какие-то ограничения, которые в какой-то момент могут оказаться для него не слишком выгодны. Но подумайте вот о чем. Хотим мы того или нет, после пятого испытания все только начнется. Впереди сезон на Арене, и он будет таким, каким его сделаем мы. Задайте каждый себе вопрос: чего вы хотите от этого года? Интриг, склок и закулисной возни? Хотите каждую минуту ожидать, что вам в ботинки подсыплют битое стекло, а в суп — слабительное? Или вы пришли на Арену, чтобы соревноваться с равными вам открыто и честно? Подумайте. Это будет не самый простой год в нашей жизни, но, быть может, самый славный. Как мы хотим его провести, каким его сделаем? Думаю, это во многом определится через две недели.

— Если мы примем правила, которые будут соблюдать все, — задумчиво проговорил Коготь, — это изменит сам смысл испытания. Мы перестанем быть боевыми псами, которых стравливают друг с другом. Мы станем теми, кто ведет бой с уважением к противнику. Это достойный путь.

— А как же Алая, ять, Королева? — мрачно спросил Тарик, кивая на дверь. — Япошка этот еще, Скиннер, Кастет… Плеть?

— Их будущее я тоже предлагаю обсудить, — сказала я. — Эти пятеро срывали браслеты на четвертом испытании. И далеко не только у своих напарников, а у всех, до кого дотянулись, не получая баллов для себя, но лишая их других. Пусть это и входило в правила. Но инициация второго порядка в них уж точно не входила.

— Я уже принес свои извинения лично каждому, кто пострадал во время моей инициации, — вклинился Юсуф. — Готов еще раз попросить прощения у всех. Маги знают это, а воинам придется поверить мне на слово: во время инициации маг не способен сознательно контролировать свою силу.

— Да ладно, ладно, врот, — пробурчал Тарик. — Кто старое помянет — глаз вон. Хотя ты изрядно там напылил, Принцесса. Хорошо, что у вашего брата инициация эта только дважды за жизнь, ска, выходит.

— Надеюсь, этот вопрос закрыт? — я обвела всех глазами.

Никто не возражал.

— Ни у кого нет претензий к Глазу Бури из-за травм, полученных во время его инициации. Это не было сознательным причинением урона. А вот срывание браслетов — было. Поэтому я предлагаю исключить Кримсон и ее четверку из числа тех, кто договаривается о правилах пятого испытания. Они уже доказали, что не способны участвовать в общей стратегии, а заботятся исключительно о собственных интересах в ущерб всем остальным.

Ребята загалдели все разом. Мои руки машинально потянулись к поясу, где я обычно носила пистолеты, хотя в школе вне занятий это не разрешалось. Обычно я добивалась своего с позиции силы, угрожая прямо или косвенно. Но сейчас это не годилось. Как знать, быть может, я смогла бы навязать свои правила ультимативно, пригрозив, что на испытании сорву браслет с каждого, кто попробует их нарушить. Но даже без негатор-кольца несколько противников сразу вполне могли меня одолеть. А главное — не этого я хотела на самом деле. Мне не нужно было гнать гладиаторов к счастливому будущему из-под палки. Я хотела, чтобы ребята и девчонки сейчас сами пришли к решению.

— А ну-ка, говорим по очереди! — я возвысила голос. — Иначе мы тут до утра просидим, перебивая друг друга, и так ни к чему не придем. Поднимаем руку, как в классе. Коготь, тебе слово.

— Я лишь замечу, — снага огладил ритуальный шрам на предплечье, — что доверие, единожды разрушенное, не восстанавливается угрозами. Оно восстанавливается только временем и поступками. У пятерки Кримсон нет времени. И поступков, свидетельствующих об исправлении, тоже. Следовательно, исключение их из договора — не месть, а разумная предосторожность.

— Поддерживаю, — кивнул Апрель, скрестив руки на груди. — Они снова попытаются всех переиграть. Нафиг с пляжа…

Я обвела глазами ребят и девчонок. Вступаться за Кримсон и ее приспешников никто не стал.

— Значит, решили, — резюмировала я. — Кримсон, Инадзуму, Скиннер, Плеть и Кастета мы выводим из испытания, как только оно начнется. Против двух магов второго порядка, которые действуют слаженно, Алая Королева не выстоит. Остальных разберите между собой. Здесь нам нужен не честный бой, а выведение из испытания тех, кто уже доказал, что не способен играть по честным правилам.

— Чтобы вывести участника из испытания, с него нужно снять браслет, — заметил Штиль. — А это дает дополнительные баллы тому, кто это сделает, а не всем. Как будем решать этот вопрос?

— Жребием, — ответила я. — Это так себе решение, но лучшего у нас нет. Мы не можем разделить эти баллы поровну на всех. Поэтому против пятерки выступят все, а баллы за их нейтрализацию достанутся тем, кому повезет. Или у кого-то есть лучшее предложение?

Все загудели. Многие возмущались, однако идей получше ни у кого не нашлось. Я перестала вносить предложения и отступила на позицию модератора, следя за тем, чтобы все высказывались по очереди, не перебивая друг друга. На самом деле я уже понимала, каким будет оптимальное решение, но мне нужно было, чтобы оно не было навязано моей инициативой. Через полчаса дискуссии ребята пришли к нему сами. Оно и правда лежало на поверхности.

Сошлись на том, что пятое испытание после устранения Кримсон и ее приспешников должно пройти как серия поединков. Против этого никто не возражал. Спорили, будут ли пары формироваться жребием или согласно рейтингу, который был у нас сейчас. Я предложила голосование — и с небольшим перевесом выбрали второй вариант. Это было разумно: так у слабых бойцов оставалось возможность сойтись с такими же слабыми, что давало им больше шансов получить баллы, чем поединок с чемпионом — например, с магом второго порядка. Впрочем, мы с Юсуфом дали слово, что в боях с пустоцветами будем надевать негатор-кольца, чтобы уравнять шансы. А Тарик, превосходивший других воинов, отказался от оружия — и с голыми руками урук оставался достаточно грозным противником.

Обсуждение подошло к концу, и я внятно и четко проговаривала итоги, чтобы убедиться, что все понимают наш замысел одинаково. В этот момент я ощутила на спине чей-то взгляд и обернулась. В дверях столовой стоял куратор Салим. Я подобралась. Интересно, что он сейчас будет делать? Отчитает меня при всех за самоуправство? Заявит, что мы не имели права договариваться о регламенте испытания между собой? Однако в прошлый раз Кримсон и ее ребяткам никто не помешал вступить в сговор, а сейчас мы делали то же самое, но открыто.

Я с вызовом посмотрела куратору Салиму в глаза. На самом деле сейчас я выполнила его работу. Это же его ответственность — создание регламента испытаний, чтобы они проходили открыто и честно и каждый мог получить баллы соответственно реально достигнутому успеху.

Лицо Салима по обыкновению выражало одну лишь усталую раздраженную скуку, как у пассажира, который долго ждет рейсовый автобус на зассанной остановке. Он обвел нас безразличным взглядом, развернулся и вышел из столовой, так ничего и не сказав.