По мере приближения четвертого испытания обстановка во «Вратах моря» делалась все более напряженной. Все понимали, что именно оно во многом определит окончательный рейтинг. Конечно, самым весомым окажется пятое, финальное испытание, но едва ли на нем последние станут первыми. Так что сейчас решалось многое.

Хотя куратор Салим больше ничего официально не объявлял, ходили слухи, что четвертое испытание будет игрой с предательством. Начинать его ученикам предстояло в парах, но баллы будут считаться для каждого отдельно. Одно дело — выйти против своего друга на открытую честную дуэль, и совсем другое — ждать, нанесет ли он тебе удар в спину. Хотелось, конечно, надеяться, что жребий сведет меня с Тариком, Когтем или с кем-то из тех ребят, с которыми мы замечательно общались, но, понимая, как работают «Врата моря», я особо на это не рассчитывала.

На этом фоне с каждым днем мне все больше радости доставляли наши ежедневные прогулки с Ахадом, позволяющие вырваться на час из душной атмосферы школы. Хотя и в городе было неспокойно, но уже по совершенно другим причинам.

Магия крови — штука древняя и страшная, про нее всегда ходили самые дикие слухи. То, о чем мне сообщил полковник аль-Идрисси, уже на другой день перестало быть секретом для кого бы то ни было. Погибший подросток был одним из множества беженцев-беспризорников, в Касабланке их тысячи, и никому нет до них ни малейшего дела — но ровно до того момента, пока кто-то из них не становится жертвой кровавого ритуала. Тут уже каждый обыватель представляет на его месте себя или, хуже того, собственное дитя.

Касабланка — большой портовый город, здесь хватает неблагополучных районов, где разумные ютятся в старых контейнерах. Там живут разного рода чужаки и беженцы из Глубинной Африки. Преступления, в том числе убийства, совершаются каждый божий день и остаются для обывателей строчками в новостях, а то и вовсе до них не доходят. Но кровавый ритуал — совершенно иное дело. Он наполняет иррациональным ужасом из-за своей непредсказуемости, случайности выбора жертвы и колоссального могущества, которое получает неведомый преступник.

Гоблинов в Касабланке не любили и раньше. У меня с трудом укладывалось в голове, как этих мелких и хлипких созданий можно проассоциировать с такой запредельной вещью, как магия крови. Однако для обывателя здесь не было никакой дилеммы, и плохое в его сознании легко объединилось с другим плохим. Листовки с гоблинской рожей и покрывающим ее пятном крови были теперь повсюду. Но волновало меня не это — особенно перед самым испытанием.

Вечер третьего дня перед испытанием выдался великолепным — не слишком жарким и почти безветренным. Океан был на редкость спокоен, и волны касались каменного парапета без привычной ярости, плавно и почти ласково. Туристы и местные чинно прогуливались по набережной. Я подумала, что давно уже не видела здесь никаких беспорядков. Наверное, потому, что гоблинов в фешенебельную часть города теперь не пускали, а может, они и сами не решались высунуться из своих тесных кварталов в Старом городе.

Безо всяких приключений мы с Ахадом добежали в обычном темпе до собора Святого Иосифа, развернулись и направились назад к школе. Как обычно, я остановилась возле палатки и приняла из рук хозяина коктейль в высоком стакане. Ахад привычно проследовал к своей миске с водой. Я отошла к парапету — знакомому уже до последней трещинки в камне — чтобы в свои законные семь минут перерыва полюбоваться закатом. Сегодня он обещал удасться на славу: солнце уже коснулось края моря, расцветив воду нежными красками, и между ними не было даже намека на дымку.

Едва я отпила глоток, что-то вокруг изменилось. Я скорее угадала, чем увидела приближение нескольких явно скоординированных фигур. Я резко повернулась спиной к морю, положила руки на пистолеты — но лица оказались хорошо знакомыми. На меня смотрели четверо школьных кураторов.

Неужели как-то спалилась моя связь с Тайным приказом?

Салим шагнул вперед.

— Русская Борзая, вы должны немедленно передать мне напиток, который находится сейчас у вас в руках.

С чего бы вдруг? Я же уже больше полугода пью этот коктейль каждый день, и никто не считал это неподобающим или странным. Это же распоряжение ланисты, ученики их выполняют без обсуждения.

— А что будет, если я не сделаю этого?

— В случае неповиновения вы будете отчислены из «Врат моря» с этой самой минуты.

— На каком основании?

— Мы не терпим употребления допинга и обязаны обследовать учеников при малейшем подозрении.

Это была правда. Еще в первом семестре одного парня отчислили из группы «Сталь» за прием химических стимуляторов. Но я же ничего подобного не делала! И Илюха просто не мог так со мной поступить. Он ни с кем не мог так поступить! Поэтому опасаться мне нечего.

Я протянула стакан куратору. Он шагнул ко мне — и тут что-то невидимое ударило меня по кисти, резко отшвырнув руку назад, к морю. От неожиданности я вскрикнула, пальцы разжались, и стеклянный стакан упал за парапет, на камни. В следующую секунду его смыло набежавшей волной. Я ощутила явное колебание эфира — телекинез. Но кто? Да кто угодно — телекинетиков полно и во «Вратах моря», и среди населения Касабланки.

— Вы все видели, — обратился Салим к другим кураторам. — Ученица отказалась отдавать напиток, который употребляла, а вместо этого выкинула его в море, сделав невозможным проведение надлежащего анализа.

Я растерянно смотрела на свою кисть. Свела пальцы в кулак, разжала — кажется, кости целы, телекинетик сработал аккуратно.

— Я не выкидывала стакан. Его кто-то выбил из моей руки заклинанием. Прямо сейчас!

Я панически оглядела набережную. В радиусе сотни метров от меня — примерно на такой дистанции работает телекинез — находилось несколько десятков разумных. Магом мог оказаться любой из них, и, скорее всего, он уже скрылся, или уж точно скроется раньше, чем я успею отсканировать ауры присутствующих.

— Я зафиксирую, что вы объяснили это именно так, — кивнул куратор Салим.

Ясненько. Никто из кураторов не был магом — на эти должности брали цивильных, так что колебания эфира отследить они не могли, даже если бы захотели.

— Вас кто-то ввел в заблуждение, — сказала я. — Я не употребляла допинг. Я не избавлялась от стакана.

— Я объявляю внутреннее расследования, — торжественно произнес куратор Салим. — Русская Борзая, отказ участвовать в нем и добровольно сотрудничать с теми, кто будет его проводить, ведет к автоматическому отчислению из «Врат моря».

Мы с Ахадом переглянулись. Горгон тихо зарычал — он чувствовал лажу не хуже меня. Ну уж нет. Не затем мы столько времени топтали песок, чтобы сейчас от всего отказаться, тем более когда четвертое испытание на носу.

— Разумеется, я буду сотрудничать, — сказала я. — Что мне сделать? Я согласна на любые исследования моего тела, потому что скрывать мне нечего.

— Давно ли вы употребляете напиток, который готовят для вас в этом заведении?

— С первых дней учебы.

— Вы знаете его состав?

— Полагаю, это кокосовое молоко. Мне хорошо известен этот вкус.

— Только кокосовое молоко? Или в него что-то добавляют, вам это известно?

Твою ж Галадриэль! Илюха мне никогда этого не говорил. Мы вообще ни разу не беседовали в эти полгода ни о чем, кроме строго учебных вопросов, и то при всей группе.

— Мне ничего не известно ни о каких добавках.

— По чьей рекомендации вы приобретаете напиток именно в этом месте?

Я судорожно соображала, что лучше сказать. Если само обвинение еще могло быть результатом какой-то нелепой случайности, то вмешательство телекинетика — явно нет. Шансы на то, что кто-то просто шутки ради именно в этот момент решил выбить из моей руки стакан, стремились к нулю. Значит, все это — часть какого-то плана.

Куратор Салим замешан, наверняка. И могу ли я сказать ему, что весь мой режим, включая употребление напитка из этой палатки, полностью организовал мой ланиста? Ведь он сделал это как сотрудник Тайного приказа, чтобы у меня оставался канал связи с начальством. Черт, как все запутано. Но своих выдавать нельзя. Илюха, кем бы он ни был, — свой. В конце концов, что мне могут сделать? Как максимум — исключат из школы. Для меня это не будет концом жизни. А вот если Илюха потеряет место ланисты… нет, этого я не допущу.

— Я не могу ответить на этот вопрос, — сказала я.

— Я фиксирую отказ от добровольного сотрудничества, — бесстрастно произнес куратор. — Русская Борзая, проследуйте за нами в помещение школы для продолжения внутреннего расследования.

Однако он обратился ко мне по гладиаторскому имени — значит, я еще официально не отчислена. Но определенно до этого дойдет, если я не буду выполнять его требования, формально — обоснованные и справедливые. Я положила руку на гребни Ахада, и под конвоем кураторов мы вернулись в школу. Такой неприятной эта дорога не была для меня никогда.

— Вы должны проследовать в медблок и оставаться в медицинском изоляторе до тех пор, пока вопрос об употреблении вами допинга не будет решен, — сказал куратор Салим. — Разумеется, мы не станем запирать дверь. Мы не силы правопорядка и не имеем права никого задерживать, тем более что не обвиняем вас в уголовном преступлении — только в нарушении устава школы. Однако если будет зафиксировано, что вы покинули медицинский изолятор, это будет однозначно истрактовано как признание вины и приведет к отчислению.

Я не нашла никакого основания для протеста. До чего же гладко все прошло! Эта сцена, все эти реплики — явно было заготовлено заранее, как и весьма своевременное, но совершенно при этом недоказуемое вмешательство телекинетика.

Нас с Ахадом оставили в небольшой палате на одну койку с автоматической системой доставки еды и отдельным санузлом. Я уже бывала здесь дважды — после травмы колена на тренировке и когда у меня поднялась температура. По счастью, тогда инфекция прошла за два дня. Теперь же я была полностью здорова — если не считать небольшого ушиба кисти правой руки. Но, кажется, на этот раз положение было намного более серьезным.

— Похоже, влипли мы с тобой, дружище, — сказала я Ахаду.

Горгон фыркнул и улегся на полу, положив морду на лапы.

Однако кое в чем нам повезло. До испытания еще целых два дня — за это время медики успеют провести анализы. Иначе, конечно, дело бы пахло жареным. Пропустить испытание означает упасть в лучшем случае в середину рейтинга, а то и в нижнюю треть. А значит — не видать нам с Ахадом не только Семерки, но даже и Десятки. Но мы ничего дурного не делали. Сейчас врачи и кураторы во всем разберутся.

Ахад посмотрел на меня скептически, но ничего не сказал. Впрочем, он вообще не умел говорить — однако взгляд его был красноречивее слов.

Медики явились довольно быстро, и от следующих двух часов у меня осталось ощущение, что меня разобрали на анализы практически целиком. Просвечивали знакомыми и незнакомыми мне аппаратами. Битый час заставляли выполнять упражнения, замеряя скорость реакции, режим дыхания и работу мышц. Ну и, разумеется, множество раз изъяли из моего тела образцы наполняющих его жидкостей. Ахад нервничал — он рычал каждый раз, когда ко мне приближались с очередной иглой, и успокаивался, только когда я клала руку ему на голову. Я старалась относиться к происходящему философски. В конце концов, Арена имеет право контролировать состояние своих бойцов, чтобы не допускать нечестных побед из-за применения препаратов. Но почему заподозрили именно меня? И именно за два дня до испытания?

Я очень надеялась, что придет Илюха и как-то разрешит эту ситуацию. В конце концов, это ведь он впутал меня во всю эту историю с палаткой и коктейлями. Он мог бы взять на себя ответственность — если не как друг и сослуживец по Тайному приказу, то, черт побери, хотя бы как мой учитель. Но после того, как врачи оставили меня в покое, никто больше не приходил. Нам с Ахадом доставили ужин на больничном лифте, чуть позже он же привез смену белья из прачечной — но больше ничего не произошло.

Я с ненавистью таращилась на дверь. В каком-то смысле было бы легче, будь она заперта — тогда я могла бы сломать замок, чтобы освободиться и разобраться в ситуации. Но дверь оставалась даже не захлопнутой плотно. Я могла в любую минуту выйти в коридор медицинского отсека, а потом — за ворота школы. Ничто меня здесь не удерживало, кроме стремления продолжить гладиаторскую карьеру. Месяцы упорных занятий, первое место в своей группе, второе в общем рейтинге — как же жаль было бы все это потерять!

Ночь я провела почти без сна на больничной койке. Вообще-то это была нормальная кровать с ортопедическим матрасом, застеленная чистым и даже, кажется, новым бельем — но ощущения были такие, словно ее усыпали колючим песком из аномалии «Стеклянный ад». Задремать удалось только под утро. Странно, но снился мне Илюха — не тот ланиста, которого я видела каждый день на занятиях, и не тот парень, с которым мы наматывали на колеса километры дорог Глубинной Африки. Нет, мне снился фантом, с которым я говорила на испытании воли — только теперь пистолеты были не у меня, а у него. Это он стрелял в мою кисть, сжимающую стакан, а потом — с двух рук, в середину груди и в лицо. А ведь прежде я была так уверена, что знаю душу своего мужчины… Ни в чем больше не была уверена, не знала, что будет завтра — в него одного я только и верила. Неужели я ошиблась в единственном человеке, которому доверяю и которого, несмотря ни на что, до сих пор люблю?

В обычное время прибыл завтрак, но я не смогла впихнуть в себя ни крошки. Даже Ахад — вот уж кто никогда не страдал от отсутствия аппетита — нехотя пожевал свой кусок мяса, но доедать не стал. От пропущенных тренировок ныли мышцы. Я попыталась выполнить на пятачке возле кровати простейшее упражнение с использованием только собственного веса, но постоянно сбивалась с дыхания и ритма.

Куратор Салим заявился около десяти утра.

— Русская Борзая, я обязан известить вас, что анализы, полученные в результате медицинского исследования, отправлены в Рабат, в Центральный институт клинической медицины Магриба.

— Почему? Здесь же есть собственная медицинская лаборатория!

— Она не специализирована на обнаружение специфических химических веществ, характерных для допинга. Здесь не может быть проведен весь необходимый комплекс исследований.

— Почему спортивная школа не работает с типичными для спортсменов проблемами? И когда теперь ждать результатов?

— Результаты анализов из Центрального института клинической медицины ожидаются через три дня.

— Какого Моргота⁈ Испытание же через два!

— Сожалею, но «Врата моря» не могут допустить к испытанию ученика, находящегося под подозрением в употреблении допинга. Это зафиксировано в уставе школы, глава четырнадцатая, пункт седьмой.

— Да насрать мне, какой пункт! Нет никакого допинга, и вы отлично это знаете! Или я должна быть вам благодарна, что вы исключаете меня из испытания таким образом, а не калечите, как Плеть? Что происходит, куратор Салим? Вы выводите в чемпионы своих любимчиков, устраняя конкурентов?

— Русская Борзая, дерзость сейчас может только ухудшить ваше положение, — ответил куратор Салим ледяным голосом.

Тут в палату без стука вошел куратор Али и что-то зашептал Салиму на ухо.

— Мы не можем его допустить, тем более сюда, — ответил куратор, но из коридора снова донесся какой-то шум, и в дверях возник Хаким ибн Аббас собственной персоной. В своем превосходном европейском костюме, с неизменной вежливой улыбкой на круглом лице. В крохотном изоляторе немедленно сделалось тесно. Ахад поднял голову и настороженно повел ушами.

— Я прошу простить столь неожиданное и непрошеное вторжение, — Хаким поклонился сперва куратору Салиму, потом мне. — Однако смею надеяться, что обстоятельства, в которых мы оказались, оправдывают столь вопиющее нарушение как распорядка «Врат моря», так и правил вежливости.

— Что вам здесь нужно? — холодно спросил куратор Салим. Али уже выскользнул за дверь, и я ему очень завидовала в этот момент.

— Мне сделалось известно о досадном подозрении, которое пало на госпожу Пинегину, выступающую под псевдонимом Русская Борзая. Как один из ведущих спонсоров Арены и член попечительского совета «Врат моря», я, разумеется, не могу оставаться в стороне. Я всемерно уважаю и поддерживаю устав школы, который строго запрещает ученикам употреблять любые средства, дающие им нечестное преимущество перед остальными. Однако имею все основания полагать, что в данном случае обвинение — всего лишь чрезвычайно досадное недоразумение…

Он сделал паузу. Я выждала.

— Я охотно оставил бы расследование развиваться обычным порядком, если бы не близость испытания, которое определяет состав чемпионов на следующий сезон. Я просто не могу позволить столь талантливому и яркому будущему гладиатору, как госпожа Пинегина, пропустить испытание из-за несправедливого обвинения. Поэтому готов предложить помощь своей гильдии в том, чтобы установить истину как можно скорее.

— Что конкретно вы предлагаете? — спросил Салим.

Я чувствовала, что у меня просто нет возможности вставить реплику в этот диалог. Я словно наблюдала из зрительного зала пьесу, в которой для меня не было прописано роли.

— Как вам, безусловно, известно, моя гильдия располагает превосходной медицинской лабораторией, — Хаким ибн Аббас поправил на носу очки в тонкой золотой оправе. — Не будет преувеличением сказать, что мы ничуть не уступаем Центральному институту клинической медицины в Рабате. Мы располагаем специалистами и оборудованием, необходимым для проведения анализов, и готовы сделать это в кратчайшие сроки — в течение двенадцати часов с момента обследования. Если наша лаборатория не найдет следов запрещенных веществ и обвинение с госпожи Пинегиной будет снято, она сможет принять участие в испытании, как и подобает ученице «Врат моря».

Куратор Салим изобразил глубокую задумчивость. Получалось несколько ненатурально. Мда, для сотрудника школы, которая готовит артистов, ему бы следовало получше владеть актерским ремеслом.

— Разумеется, мы полностью доверяем гильдии сангвиомагов, — веско сказал куратор. — И благодарны за предложение помощи, подоспевшее в столь подходящий момент.

— Как говорят у нас в Магрибе, — Хаким склонил голову, — чашу радости с тобой разделит любой, но чашу горя осушит до дна лишь истинный друг

— Несомненно, — ответил куратор. — И что требуется для того, чтобы анализ мог быть произведен в вашей лаборатории?

— О, всего пара небольших формальностей, — Хаким тонко улыбнулся. — Во-первых, разумеется, согласие попечительского совета «Врат моря»— но с этим, я уверен, никакой заминки не возникнет. Ну и… так как мы не являемся государственным учреждением, нужно еще согласие самой госпожи Пинегиной на проведение обследования.

Оба воззрились на меня.

Я с серьезным видом покивала, а потом плюхнулась задницей на больничную койку и расхохоталась. Я смеялась долго, самозабвенно, так, что на глазах выступили слезы. Ахад встревоженно тявкнул и ткнулся носом мне в колено, но я только отмахнулась — мол, все в порядке, дружок, просто цирк приехал.

— Ох, да что ж вы делаете-то… — говорить я смогла только несколько минут спустя. — Всего ничего, да? Только мое согласие. Только мое согласие принять помощь, оказанную другом в столь тяжкую, можно даже сказать, отчаянную минуту!

Куратор Салим смотрел на меня с ледяной яростью, а Хаким продолжал сдержанно улыбаться, словно моя реакция его слегка забавляла.

Я не выдержала и расхохоталась снова.

— Это так трогательно! — сказала я наконец. — Друг, протягивающий руку помощи в минуту, когда мое будущее под угрозой и, кажется, уже не осталось никакой надежды! Гос-споди твою душу, мне даже обидно, что вы держите содержимое моей черепушки за хлебушек. Вы понимаете, что такое отношение меня практически оскорбляет?

— Сожалею, что вы так это восприняли, Гая Васильевна. Я не имел в виду нанести вам обиду, а лишь хочу предложить…

— Да-да, просто чрезвычайно своевременную помощь, я уже поняла. А теперь скажите: что я вам буду за это должна?

Хаким с обиженным видом всплеснул руками, унизанными золотыми перстнями, и отступил на шаг, едва не сбив стойку для капельницы.

— Гая Васильевна, помилуйте, как говорят у вас в России! Мне чрезвычайно жаль, что вам пришла в голову такая мысль. Разумеется, вы ничего не будете должны ни гильдии сангвиомагов, ни лично мне. Это просто предложение помощи, совершенно бескорыстное, могу вас заверить…

— Я вас умоляю, — я утерла все еще слезящиеся от смеха глаза. — Что вытворяете, а? Я же больше не могу ржать! Пожалуйста, не надо больше оскорблять меня тем, что, держа за конченую дуру, вы рассчитываете: я соглашусь на вашу помощь, а потом, удивительным образом, ваша лаборатория найдет в моей крови те самые запрещенные вещества. Но, разумеется, сугубо из дружеского участия, вы никому об этом не скажете — а я просто буду обязана вам по гроб жизни и решу наш милый маленький вопрос так, как это удобно вам. Не правда ли?

Хаким ибн Аббас воззрился на меня с выражением совершенной, искренней, всепоглощающей скорби:

— Вам когда-нибудь говорили, Гая Васильевна, что вы совершенно не умеете ценить людей, которые искренне, от всего сердца желают вам добра?

— Полагаю, ничего подобного мне не говорили, — ответила я светским тоном, стараясь по возможности не икать. — Понимаете ли, обычно я убиваю людей, которые эдак желают мне добра, раньше, чем они получают возможность высказать нечто в таком роде. Таковы усвоенные мною привычки, ничего с этим не поделаешь.

Хаким сокрушенно покачал головой:

— Как быстро вянет цветок благодарности в руках, не знавших дружбы. Поистине, нет печали горше, чем видеть, как отвергают искреннюю помощь те, кто более всего в ней нуждается.

— Я вас больше не задерживаю, — сказала я.

Хаким ибн Аббас снова поклонился — не только куратору Салиму, но и мне — и наконец-то освободил изолятор от своего присутствия.

Куратор Салим направился было за ним, но я окликнула его:

— А вот вы подождите. Вам я кое-что хочу сказать. Как ученица «Врат моря», уважающая устав и свято чтущая распоряжения наставников, я останусь в изоляторе до получения результатов анализов. Однако я совершенно уверена, что они прибудут из Рабата до начала испытания.

— Я же уже объяснял, что это невозможно, — заговорил было Салим, но я перебила его:

— А я уверена, что это абсолютно возможно. Потому что иначе руководство Арены узнает о вашем сговоре с гильдией сангвиомагов и о том, что вы ставите палки в колеса перспективному гладиатору.

Ахад, почувствовав мой тон, поднялся с пола и встал рядом, не сводя глаз с куратора.

— Куратор Салим, — продолжила я, — я не заношусь перед другими учениками из духа товарищества, но это не значит, что я не знаю себе цену. Я маг второго порядка, у меня есть горгон, у меня есть собственная история и привлекательный для публики стиль. Я превосхожу своих соучеников как боец, и вы это отлично знаете. Поэтому не держите меня за дуру. Мне известно, что вы не решитесь исключить меня из испытания под таким надуманным предлогом. Никакого допинга нет, и вы знаете это ничуть не хуже, чем я. Поэтому хватит ломать комедию. Результаты анализов придут завтра и покажут, что я чиста, как лабораторный спирт. Иначе я пойду к руководству школы, и результаты нашей беседы вам не понравятся. У меня все. Можете идти.

Салим посмотрел на меня долгим, ничего не выражающим взглядом, развернулся и вышел, аккуратно прикрыв дверь. Ахад фыркнул и снова улегся на пол. Я потрепала его по загривку и откинулась на жидкую больничную подушку.