— Ужасно хочу есть, — сказал я. — Идём!

— Мистер Миллер, у меня программа пребывания с собой, вы должны…

— Хватит выкать! Просто Кит. Программу почитаем за столом.

Она пыталась возражать всю дорогу до лифта и весь спуск, но я был голоден, так что шансов у неё не было.

Завтрак в «Национале» ещё сервировали. Метрдотель повёл нас к тому же столу у окна, за которым я недавно кормил Ольгу, и я на секунду почувствовал себя свиньёй. Секунда прошла, жизнь прекрасна!

Заказал я много.

Яичницу с ветчиной, блины со сметаной, зернистую икру, сёмгу, сырники, гречневую кашу, простоквашу, ватрушки, масло, белый хлеб и кофе. Официант записывал с каменным лицом, потому что иностранцами и их выходкам тут не удивляются, люди опытные, поди половина погоны носит.

— Мне только чай, — сказала Вера.

— Два прибора, — сказал я официанту.

— Мистер Миллер!

— Вера! Ты сегодня завтракала?

Пауза.

— Бутерброд съела

— Это не завтрак, а путь к гастриту и язве.

Она сдалась и села прямее.

— И ещё бутылку шампанского, — добавил я. — Видел у вас на баре французское. За наличные, отдельно от программы.

Официант посмотрел на часы над буфетом. Было двадцать минут одиннадцатого.

— С ума сошел? — тихо сказала Вера, когда он ушёл. Ага, все-таки на ты перешла! И это только начало… — С утра пить?

— У меня повод.

— Какой?

Я откинулся на стуле.

— Большая журналистская удача. И тебе она тоже в струю — ты же стучишь своим кураторам? Вот и расскажешь, это бомба!

Вот тут её накрыло.

Она не ответила ничего. Просто пошла пятнами — шея, потом скулы, — и уставилась в скатерть, и стала поправлять салфетку, которая в складывании не нуждалась.

Я подождал.

— Вера. Я не в упрёк, понимаю, как все устроено.

— Я обязана…

— Знаю.

— Нас обязали сообщать. Это не то, что ты думаешь. Это… — Она подняла глаза, и в них было отчаяние человека, которому было реально стыдно. — Это информирование о существенных обстоятельствах. У нас у всех так. У переводчиков, у гидов, у горничных. Это не донос. В классическом смысле… По собственной воле, ради какой-то выгоды.

— Разумеется, не донос, — согласился я. — Это информирование. Я не осуждаю, я понимаю, как всё устроено, у нас, между прочим, тоже пишут отчёты, только называются они иначе и платят за них побольше.

Она моргнула.

— Так вот. — Я подался вперёд. — Сообщи, что у меня есть фотографии похорон товарища Сталина.

— У всех есть фотографии похорон.

— Цветные.

Вера открыла рот и закрыла.

Подошёл официант с шампанским. Хлопнула пробка, он разлил, поставил бутылку в ведёрко и удалился.

Девушка на автомате взяла бокал и выпила половину, глядя на меня квадратными глазами. Я почти уверен, что она не заметила, что пьёт.

— Цветные, — повторила она.

— Плёнка. И фотографии, отпечатанные с неё. Колонный зал, гроб, венки, лица людей в очереди на Трубной, Красная площадь, Мавзолей, трибуна. Всё в цвете.

— Этого не может быть. У нас цветную плёнку… её почти нет. Хроника вся чёрно-белая, я видела в кинотеатре.

— А у меня есть. — Я долил ей. — Копии негативов и позитивные отпечатки я могу передать. Так и сообщи. Кому надо — тот поймёт, сколько это стоит.

Вера поставила бокал и сцепила пальцы.

— Кристофер! Это очень все серьезно.

— Понимаю. Я даю тебе материал, за который орденок может упасть. А то и новое звание! Все, шучу, шучу — я увидел, как Вера снова пошла пятнами.

— Мне не нужен орден!

— Нужен, — сказал я. — Всем нужен. И тому, кто читает твои отчеты, тоже нужен.

Она молчала долго. Потом сказала совсем другим голосом, деловым:

— Это очень важно. Правда. Ты даже не представляешь насколько. Такие материалы пойдут не в газету, они пойдут в Музей Революции, там сейчас готовят экспозицию, я знаю точно, у меня подруга там работает в фондах. У них по этим дням почти ничего нет, кроме официальной съёмки. А цветного нет вообще.

— Вот и хорошо.

— Кто снимал?

Я взял блин, положил сверху ложку икры.

Назвать Мартина я не мог. Зачем палить Манхоффа? Я уеду, а он тут останется. Повесят ему наружку нон-стоп на хвост, ни с девочкой встретится, ни по Москве прогуляться. Еще и провокацию какую устроят, чтобы выслать побыстрее.

— Один человек из посольства, — сказал я. — Не спрашивай фамилию, не назову.

Вера кивнула. И, между прочим, не переспросила — что о ней говорило неплохо.

— Как он это сделал?

— Второй этаж посольства, окно на Моховую, штатив в глубине комнаты, чтобы снаружи не видно было объектива. Он там просидел двое суток. У него в кадре была вся очередь, от начала до поворота.

— Двое суток?

— С перерывами, конечно. Плёнка у него была любительская, шестнадцать миллиметров, к ней ещё телеобъектив, привезённый из Штатов. — Я отпил кофе. — Он потом мне сказал одну вещь, которую я запомнил. Что за эти двое суток он ни разу не видел, чтобы кто-нибудь в очереди улыбнулся, и ни разу — чтобы кто-нибудь ушёл.

Вера смотрела в окно.

— Я тоже стояла, — сказала она. — Восьмого. Шесть часов.

— Дошла? Гроб видела?

— Нет. Нас развернули на Пушкинской.

Она допила бокал.

Потом провела ладонью по лицу — коротко, как стирают что-то, — и стала другим человеком. Не просто красивой девушкой, профессионалом. Придвинула к себе папку.

— Ладно, я все передам. Вот программа.

Она была напечатана на двух листах папиросной бумаги, второй экземпляр под копирку, буквы синие и слепые. Гриф в углу, «Утверждаю», подпись, круглая печать. Моя фамилия напечатана с ошибкой: «Миллэр Кр.».

— Сегодня, — сказала Вера, — в четырнадцать ноль-ноль редакция газеты «Правда». Издательство, комбинат. Тебя проведут по цехам, покажут, как делается номер: наборный цех, стереотипный, ротация. Встреча с редакционной коллегией, возможны вопросы. Острые.

— С обеих сторон?

— В программе написано «беседа», но меня предупредили, что будут маститые журналисты. А они обычно, не стесняются.

Ага, крыть американский империализм и капитализм. А поди напиши что-нибудь критическое про советский строй… Ладно, пободаемся.

— Значит, с обеих.

— Вечером Большой театр. Девятнадцать тридцать, ложа. Балет «Ромео и Джульетта».

Я поставил чашку. Это просто отлично!

— Музыка Сергея Прокофьева, — прочла Вера с листа. — Постановка Леонида Лавровского. Партию Джульетты исполняет народная артистка СССР Галина Уланова.

Интересно можно будет потом заглянуть к ней в гримерку? Подарить цветов, поздравить.

— Кристофер? Ау!

— Слушаю.

— Я была на этом спектакле раньше. В составе официальной делегации немецких политиков. — И она вдруг заулыбалась, заговорила живо, без бумажки. — Занавес там не поднимается вверх, он расходится, он тяжёлый, шитый золотом. Зал красный с золотом, пять ярусов, и когда гасят люстру, она гаснет медленно, сверху вниз. Декорации к этому спектаклю делал Вильямс, там настоящая Верона, каменная. В первом акте есть танец рыцарей — ты его не забудешь, у меня от него до сих пор мурашки. А во втором сцена у балкона.

— С Улановой?

Вера подумала.

— Да, — сказала она, слегка смутившись. — Мое личное мнение, зря Галина Сергеевна согласилась на эту постановку. Ей сорок три года, и она выходит на сцену девочкой четырнадцати лет. Как ни гримируй, все-равно видно.

Я пожал плечами:

— Не думаю, что ее там спрашивали. Если ты прима, обязана в таких спектаклях участвовать.

Вера покивала, продолжила.

— После спектакля, выезд в Ленинград поездом. «Красная стрела», отправление, в двадцать три пятьдесят пять, прибытие в восемь двадцать пять.

Увы, Улановой вблизи мне не видать. После Ромео и Джульетты сразу на вокзал. Впрочем, Питер того стоит.

— А в Ленинграде что?

Она провела пальцем. — Эрмитаж, обзорная экскурсия, четыре часа. Затем крейсер «Аврора», встреча с воспитанниками Нахимовского училища. Размещение в гостинице «Астория». Вечером пешая прогулка по городу и набережным, мосты.

Она посмотрела в лист. — На следующий день: прогулка на катере по Неве, Петропавловская крепость, затем встреча с трудовым коллективом — предприятие уточняется. Торжественный ужин на предприятии. Отправление в Москву в двадцать три пятьдесят пять.

Да ну, эта нудятина с трудовыми коллективами… У меня и так Правда сегодня, лимит исчерпан.

— Вера, а где Петергоф? Или Царское Село?

Она вздохнула.

— Их нет.

— В смысле нет?

— В прямом. — Она отложила лист. — Немцы стояли в Петергофе два года. Большой дворец сгорел, там остались стены и всё. Кое-что отреставрировали, но не все еще. Царское Село… Екатерининский дворец разбит, Янтарной комнаты нет, её вывезли и она пропала. Реставрация вообще только начата, туда никого не водят, там строительные леса и мусор.

— И ничего не осталось?

— Парк остался, — подумав, сказала она.

— А Петергоф?

— Фонтаны починили, они работают. Их пустили ещё в сорок шестом. И Самсона вернули — старого немцы увезли и переплавили, наверное, а новый отлили заново по фотографиям. Я слышала от коллег, кто возил делегации.

Я взял карандаш из её папки и вычеркнул одну строчку.

— Меняем трудовой коллектив на Петергоф.

— Кристофер, я не могу…

— Вера. — Я положил карандаш. — Мне не нужен трудовой коллектив. Я знаю, что там будет все срежиссировано. А фонтаны, которые запустили через год после войны, в разрушенном дворце — вот это я хочу увидеть и вот про это я напишу так, что это прочтут восемнадцать миллионов человек.

— Ты сам напишешь⁈

— Ну или какой-то журналист Херст Корп. по моим заметкам. Еще и фотографии сделаю.

Она смотрела на вычеркнутую строчку.

— Восемнадцать миллионов?

— Совокупный тираж. Плюс телевидение.

— Я попробую всё устроить, — сказала Вера.

Она аккуратно сложила листы обратно в папку.

— Кристофер, мне нужно отлучиться. Пять минут.

— Конечно.

Звонить кураторам, подумал я и кивнул как можно доброжелательнее.

— Сообщи им заодно, что транспорт не нужен, мне в отеле выделили машину. Кабриолет. Поедем на нем.

Вера покачала головой. Она снова была красная — правда, на этот раз от шампанского.

— Стоит ли так…

— Стоит! — оборвал ее я — Жизнь одна и прожить ее надо, чтобы не было обидно за бесцельные дни

— Это из Островского? Там и окончание есть.

— Какое?

— Чтобы не жег позор за подленькое прошлое.

Она ушла быстро, забыв папку на стуле, и через два шага вернулась за ней. Внимательно посмотрела на меня, покачала головой.

Да… с подленьким прошлым уела. Как есть уела.

Я остался за столом с холодной яичницей и допил шампунь, потому что не пропадать же.

Из окна была видна площадь, кусок Манежа и стена с башнями Кремля за ней.

Я ведь ехал сюда с довольно дурацким чувством. Не то чтобы с ностальгией — ностальгировать по тому, чего не застал, могут только идиоты, — но с чем-то похожим. С ожиданием, что я увижу картинку из учебника, оживший фотоальбом: широкие улицы, люди в кепках, лозунги, всё чёрно-белое и уже случившееся. Что я буду ходить по этому, как ходят по музею: с интересом, но за верёвочкой.

Никакого музея тут не было.

Тут все было живое, дышащее, очень опасное. Здесь в кабинете на третьем этаже сидел человек, который сегодня ночью решал, ехать ли чьей-то машине с моста прямиком в воду, и решал не как злодей из книжки, а как хозяйственник, взвешивая риски. Тут за столом обсуждали, стоит ли обменять живого человека, которого восемь лет не существует, на возможность закончить войну в другом полушарии. Тут девушка двадцати лет чуть не вылетела из университета за то, что переспала с иностранцем, и спасли её не законы, а ночной звонок ректору.

Здесь не было статистов!

Вера вернулась через шесть минут. Я специально засекал.

Красные пятна с шеи сошли, волосы были переколоты заново и держались как надо, девушка припудрилась и подвела губки. Она села, поправила юбку и посмотрела на меня уже совершенно спокойно, разве что глаза блестели чуть сильнее обычного.

— Ну что? — спросил я. — Едем в «Правду»?

— Едем!