Я щелкнул пальцами, заказал подошедшему официанту еще по коктейлю. «Горе» Мартина надо было залить.

— Шведка хорошо говорит по-английски, — сказал он. — Спрашиваю, откуда родом, — отвечает из Стокгольма. Предлагаю пересесть к нам — говорит, что ждёт подругу. Подруги нет.

— Бывает.

— Кит. — Он поднял глаза. — Скажи мне честно. Как понять, что взлетит? Я не про эту. Вообще. Я в этой стране два года, я разговаривал с сотней женщин, и я до сих пор не понимаю, когда мне рады, а когда меня терпят.

Ольга сделала вид, что очень занята своим коктейлем. Но явно грела уши.

Я откусил от кусочка апельсина, которым был украшен коктейль, прожевал его.

— Хорошо. Слушай. Тут пять вещей, и все пять не говорятся словами. Я про язык тела.

— У тела есть язык⁈

— Ага, запоминай. Первое. Расстояние.

— В смысле?

— Вокруг каждого человека есть невидимая зона. Полметра примерно. Если в неё влезает чужой, тело реагирует само, раньше головы: полшага назад, поворот вполоборота, сумочка на колени, стакан перед грудью. Барьер.

Мартин нахмурился.

— И что?

— А то, что если ты человеку интересен, эта зона отключается. Не сдвигается — исчезает. Девушка сама подсядет ближе, сама наклонится, когда шумно, не отодвинется, если плечи соприкоснутся — в этот момент Оля заулыбалась, подвинулась ко мне ближе. Мартин заметил это и рассмеялся.

— Проверяется за секунду: подойди чуть ближе, чем принято, и смотри не на лицо, а на ноги. Ноги честнее лица.

— Я кстати, заметила, что твоя шведка, — сказала Снигирева, согласно кивая — держала стакан на уровне ключиц всё время разговора. Я отсюда видела.

Мартин беззвучно матюгнулся.

— Ладно, давай дальше. А ты Ольга, показывай.

— Ха-ха-ха — засмеялся я — Не все получится показать тут. Кое-что вообще интимное.

— Ты меня заинтриговал.

— Второе. Прикосновения по поводу.

— Какие поводы?

— Любые. Ты пошутил — она тронула тебя за предплечье. Поправила тебе воротник. Смахнула с плеча то, чего там не было. Передала спички, когда ты закуриваешь и на секунду задержала пальцы дольше, чем нужно, чтобы передать их. Ключевое слово — «дольше». Она этого не замечает, она думает, что это случайно.

— А если это правда случайно?

— Один раз — случайно. Три раза за вечер и все три с тобой одним — это не случайность, это система. Смотри не на отдельный жест, а на то, повторяется ли он.

— Дальше.

— Третье, и это самое надёжное. Куда она смотрит.

— В глаза?

— В том-то и дело, что не только. — Я повернул лицо Оли к себе, заметил, как расширились ее зрачки. — Смотри. В обычном разговоре взгляд ходит по верху лица: глаз, глаз, переносица, лоб. А когда человек тебе интересен, маршрут меняется. Глаз, глаз — рот. Видишь⁉ И обратно. Быстро, на долю секунды, она сама не знает, что делает.

Оля буквально впилась в меня взглядом и ее глаза сделали ровно то, о чем я рассказал Манхоффу.

— Рот, — выдохнул Мартин.

— Тут все одинаково и для смелых, и для стеснительных, разница только в подаче. Смелая посмотрит открыто и задержится. Робкая будет вообще отводить глаза, но всё равно уронит взгляд на твои губы, особенно когда ты замолчишь.

Я подумал, что лет через десять кто-нибудь напишет об этом диссертацию, придумает термин, нарисует схему и получит кафедру. А пока это знают только бармены и фотографы.

— Четвёртое. Она начнёт тебя повторять.

— Как это?

— Зеркалить. Ты откинулся на спинку — через полминуты откинулась она. Ты взял бокал — потянулась к своему. Ты стал говорить тише — она понизила голос. Это не вежливость, это происходит само. Человек подстраивается под того, с кем ему хорошо.

— Проверить это можно?

— Легко. Посреди разговора смени положение рук. Скрестив на груди. Потом возьми стакан. Если ей интересно — она за тобой повторит в течение минуты-двух, не заметив этого.

Мартин полез в карман, достал блокнот и, честное слово, начал записывать.

— Убери.

— Почему?

— Потому что если ты будешь сидеть с блокнотом, ни один из пяти признаков ты не увидишь никогда. Тут нужна тренировка.

Он убрал.

— И пятое?

— Пятое — про то, как женщина сообщает, что она женщина, не сообщая ничего. Она найдёт предлог обратить твоё внимание на себя. Спросит, идёт ли ей это платье. Спросит, какие туфли лучше. Позовёт посмотреть новую причёску. Формально это просьба о совете. Фактически ей не нужен совет, ей нужно, чтобы ты на неё посмотрел и оценил. Причём просят об этом того, чью оценку хотят получить, а не того, кто разбирается.

— То есть если женщина спрашивает у меня про платье…

— То она спрашивает не про платье.

Мартин долго молчал.

— А сколько признаков надо, чтобы поверить?

— Три, — сказал я. — Один — мало. Два — может быть тоже. Три и повторяются — можно укладывать в постель.

— Кит, фу как грубо! — возмутилась Оля

— И запомни главное, Мартин — я проигнорировал Снегиреву, подмигнул Манхоффу — Слова — самое ненадёжное, что есть. Женщина может сказать, что вы просто друзья, и говорить это совершенно искренне, а тело в это время сообщает обратное. Тело не умеет врать, оно этому не обучено.

Мартин уставился в свой стакан с видом человека, которому только что показали устройство мира и он не понял, стало ему легче или хуже.

— Я, кажется, за два года не заметил ничего.

— Заметил бы — сидел бы не с нами.

Оля покачала головой:

— Кит, какую ерунду ты выдаешь!

— Аргументируй

— Я с этой шведкой в зеленом в дамской комнате пересеклась. Она мыла руки и рядом уже была ее подруга. Называла ее Милли. Тоже блондинка, правда крашеная. Она потом ушла из Коктейль-холла

— И что?

— А то. Я случайно подслушала их разговор. Милли предупреждала подругу насчет местных мужчин. Мол, тут работают парни из МВД, занимаются вербовками. Красавчики, все говорят свободно на английском, отлично одеты. Заводят знакомство, потом влюбляют в себя девушку и заставляют ее шпионить. Таскать секретные документы из посольства и прочее.

— Ничего себе!

Оля повернулась к Мартину:

— Она вас не отшивала. Она себя берегла.

Манхофф открыл рот и закрыл.

— А вообще в Москве, — сказала Ольга, — женщина отодвигается не потому, что ты ей не нравишься. А потому что рядом люди и они смотрят. Если это иностранец, а это сразу видно, могут сообщить «куда следует».

Она отпила из бокала.

— Вот так, Мартин — я развел руками — Вся моя психология насмарку.

Дипломат засмеялся, мы тоже.

* * *

Проводив Олю до метро — она отказалась ночевать в гостинице и уехала в общагу — я вернулся в номер. А там разрывался телефон.

— Мистер Миллер?

Гаррет.

— Слушаю.

— Немедленно жду вас в посольстве.

— Сейчас девять вечера.

— Я знаю, который час, — сказал Гаррет и положил трубку.

Морпех на входе был другой, ночной, и с ним пришлось объясняться. Потом спустился Гаррет, кивнул ему, забрал меня и повёл не наверх, а вниз, по лестнице, в подвальный этаж.

Ту комнату мне уже показывал Болен, в первый мой визит. Помещение внутри помещения: защищенная комната, обшитая изнутри свинцом, без окон, с одной дверью и одной лампой под потолком. Внутри стол, четыре стула и больше ничего.

Гаррет закрыл дверь и подождал, пока щёлкнет замок.

— Есть ответ из Вашингтона, — сказал он.

Я посмотрел на часы. Половина десятого вечера в Москве — значит, в Штатах полвторого дня. Разгар рабочего дня.

— Ну?

Гаррет положил на стол листок бумаги, сложенный пополам.

— Вена, — сказал он. — Они согласны.

Я выдохнул.

— На уровне госсекретаря, — продолжил он. — Для начала. Мистер Даллес готов лично встретиться, если предварительные позиции будут хотя бы минимально согласованы. Далее не исключено участие президента.

— Так это же отличные новости!

— Не совсем.

Он развернул листок. Там было 4 фамилии.

— Вашингтон хочет понять две вещи. Первое — каковы реальные возможности вашего собеседника. Может он что-то сделать или только говорить. И второе — есть ли у него добрая воля.

— И как они предлагают это проверить?

— Есть список.

Гаррет подвинул листок ко мне

— Сэр Вивиан Холт. Британский посланник в Сеуле. С ним работали двое сотрудников миссии — Оуэн и Вичер, шифровальщики. Все трое захвачены северянами летом пятидесятого, вывезены на север, а оттуда, по нашим данным, переправлены сюда. Сейчас они на Лубянке.

— Британцы.

— Британцы, — подтвердил Гаррет. — И их правительство спрашивает про них у нас каждый месяц, а нам нечего ответить. Условие такое: в течение недели их выпускают. Не объявляют, не публикуют — просто вывозят и передают. Дальше мы разберёмся сами.

Я пожал плечами.

— Не вижу проблем. Считайте, что это часть обмена пленными по Корее, который и так почти согласован. Думаю, он пойдёт на это без разговоров — три человека, никакого шума, и сразу видно, что он может решать.

— Это ещё не всё, — сказал Гаррет.

ЦРУшник ткнул пальцем в последнюю фамилию.

— Мистер Даллес хочет вернуть Валленберга.

Я моргнул.

— Кого?

— Рауль Валленберг. Шведский дипломат. Работал в Будапеште в сорок четвёртом, выдавал охранные паспорта, вытащил из-под немцев несколько тысяч евреев. В январе сорок пятого, когда в Будапешт вошли советские войска, его задержал СМЕРШ и вывез в Союз. Шведы восемь лет спрашивают, что с ним. Москва отвечает, что такого человека не было.

— А он был.

— По нашим данным он не только был, но и жив. Сидит во Владимирской тюрьме.

Да… А вот с этим будет проблема!

Валленберг. То имя, которое всплыло у меня в голове в первую же ночь, когда меня везли в машине по пустой Москве, — тогда как символ, как страшилка, как всё, что может случиться с иностранцем в этой стране. А теперь оно стояло в листочке в виде пункта переговоров.

— Объясните мне одну вещь. Зачем СМЕРШу было похищать шведского дипломата? Швеция нейтральная страна.

Гаррет сцепил пальцы.

— По двум причинам. Первая: Абакумов считал, что Валленберг знает про сепаратные переговоры.

— Какие переговоры?

— Русские думали. — Он сказал это очень чётко. — Что немцы весной сорок пятого пытались договориться с западными союзниками за спиной Москвы. Что был канал через нейтралов. Что переговоры шли в Швейцарии. Сталин был в этом убеждён и хотел доказательств, планировалась публикация — разоблачительные материалы, показания, всё с именами. Валленберг с его связями казался идеальным свидетелем.

— И он знал?

— Кристофер. — Гаррет посмотрел мне прямо в глаза. — Не было никаких сепаратных переговоров!

Ага… Я сидел с каменным лицом и думал, что в моё время про эти самые несуществующие переговоры снимут двенадцать серий «Семнадцати мгновений весны», и полстраны будет знать их лучше, чем собственную родословную. Берн, генерал Вольф, весна сорок пятого. И американского участника там сыграет актёр с трубкой и в круглых очках, и звать его будут ровно так же, как человека, который сейчас ждёт от меня ответа про Вену.

Так что нет, мистер Гаррет. Были. И ваш шеф на них сидел лично.

Но вслух я сказал:

— Понял. Не было.

— Вторая причина проще, — сказал он, будто и не заметив. — Деньги.

— Какие деньги?

— Валленберги — это банк. Один из крупнейших в Швеции, с представительством в Швейцарии. Абакумов был уверен, что человек из такой семьи спасал евреев не просто по доброте душевной. Что за охранные паспорта платили. Что капиталы будапештских семей — золото, бумаги, драгоценности — оседали в ячейках. И что Валленберг знает номера, коды и фамилии.

— И он рассчитывал это забрать.

— В первую очередь золото, — сказал Гаррет.

Я откинулся на спинку.

— И как? Забрал?

Гаррет помолчал.

— Восемь лет, — сказал он наконец. — Сначала СМЕРШ, потом МГБ, потом МВД. За восемь лет человека выпотрошили досуха. Если он что-то знал — оно давно у них.

— То есть он им больше не нужен.

— Он им бесполезен, — сказал Гаррет — Так и передайте. Три британца в течение недели. И Валленберг. Тогда Вена.

Я смотрел на листок и думал, что это не жест доброй воли.

Это попытка нагнуть Берию. Британцы ладно, их отдадут легко, пленники войны, все дела. Но Валленберг… Это серьезно. Выдать его значит вслух сказать, что все эти годы советские дипломаты врали, что не знают, где он. Скандал на весь мир.

И Берии придется на Президиуме объяснить всем этим Хрущевым и Маленковым, ради чего он это делает. Нет, на такое он не пойдет.