— Кристофер, иди наверх — Берия внимательно на меня посмотрел, ткнул пальцем в потолок — Там свободные спальни, выбирай любую. Или можешь к девушкам постучаться.

Кобулов с Меркуловым заулыбались, Судоплатов остался невозмутимым.

Понятно. Послушать каких отравленных конфеток съест Хрущев не получится. Не хотят они иметь свидетеля в таком деле.

— Спокойной ночи — попрощался я, вытер рот салфеткой, встал.

Меркулов посмотрел на меня с нескрываемым облегчением. Судоплатов не посмотрел вообще. Последнее, что я услышал с лестницы, был голос Кобулова — «не доверяю я ему…». Специально в спину сказал, гад такой.

Провожал меня все тот же пожилой охранник, он же указал спальню, которую выбрала Валя. «Зеленоглазая такая? Вот сюда пожалуйста!».

Дверь оказалась незапертой, и на кровати, поджав ноги, сидела Валентина. В халате, с распущенными волосами, и явно не ложилась, ждала.

Я повернул ключ в замке, и это было единственное безусловно правильное решение за весь вечер. Нас никто теперь не побеспокоит.

— На тебе лица нет! — сказала Валя, помогая мне раздеться. Я улегся в кровать, закинул руки за голову

— Сложный день

— Он у всех сложный. Почему нас так внезапно услали наверх?

— Жена Берии приехала

— Дурак! — Валя шлепнула меня по плечу

— Тебе лучше не знать, секретные вопросы.

— Ясно. Ты мне понравился. Помочь тебе расслабиться?

Девушка села рядом, начала меня ласкать. Целовала плечи, грудь, спускаясь все ниже.

Мой член наливался все больше, немного пульсируя. Она повернулась ко мне шикарной попкой, произнесла, оглянувшись:

— Я еще этого никогда не делала… Но слышала от Сони как надо.

— Это от той с квартирой?

— Ага

— Тогда я спокоен.

Сначала Валя облизала головку, потом начала водить язычком по возбужденному стволу. Ее губы были мягкими, ласковыми. Похоже она и сама получала удовольствие от процесса.

Потом она начала двигаться быстрее и ритмичней. Держала ритм. Останавливаясь на секунды перевести дыхание, при этом ласково посасывая головку, и после возвращалась к фрикциям. Это было блаженство. Сам того не желая, я внезапно забрался на самый верх блаженства и бурно кончил прямо Вале в рот. Это было неожиданно для нее, она даже поперхнулась.

* * *

Ночь оказалась длинной.

Стеснительность у Валентины кончилась как только я вошел в спальню, а любопытство, наоборот, только разошлось — ей всё было интересно, всё в новинку.

Спортивная выносливость, я вам скажу, вещь недооценённая. Я смог еще два раза! Последний был выматывающий, но если девушка просит не останавливаться, то что ты будешь делать⁇

Наконец, Валя кончила, тут же заснула. И я следом.

И снилась мне Китти. Беременная, с большим животом. Смотрела на меня осуждающе, поглаживала себя возле пупка. И в глазах у нее было одно осуждение и ничего больше.

Проснулся я, как обычно, раньше всех. Разбитым, с чувством вины. Кобелирую тут по Союзу, а дома дела ждут…

Шесть с чем-то утра, в доме тихо, за окном серое апрельское небо. Валя спала, подложив руки под щеку. Как мило… Я оделся, спустился по мраморной лестнице мимо спящей горничной на стуле и вышел через боковую дверь во внутренний двор.

Он был хорош: угловой, отгороженный от Малой Никитской оградой и сторожкой, с садом, с гравийными дорожками, с чёрным ходом, которым меня в первый раз и провели. Пахло мокрой землёй и почками. Весна идет, весне дорога! Место идеальное.

Я разулся, встал на дорожке и начал разминаться.

Из окошка сторожки на меня уставился охранник — здоровенный, в костюме, с кружкой в руке. Наблюдал он с тем выражением, с каким смотрят на человека, который посреди двора вдруг начал разговаривать с деревом.

А я пошёл по катам.

Сначала медленно, разогревая: стойки, блоки, удары. Потом быстрее. Дыхание стало ровное, и минут через десять я забыл про сон, и про плёнку, и про грибочки… Махи, развороты, удары в прыжке.

Краем глаза я заметил, как в окне второго этажа появилось заспанное лицо. Пенсне отсутствовало, и без него хозяин дома выглядел лет на десять старше. Отекший какой-то весь, невыспавшийся.

Через минуту Берия вышел на крыльцо. В халате, в шлёпанцах, тоже с кружкой.

Я не остановился. Доделал кату до конца, потом сел на дорожку на шпагат, растянулся, посидел с минуту, дыша, и только тогда подошёл к крыльцу.

Берия был в состоянии искреннего изумления — редкое зрелище.

Засыпал меня вопросами. Что это такое? Кто из японцев учил? Сколько стоили уроки…

Он расспрашивал минут пять, с той же жадностью, с какой вчера расспрашивал про телевизоры и рассрочку. Особенного его заинтересовало тамэсивари — разбивание твёрдых предметов незащищёнными частями тела. Пришлось пообещать показать, как ломается доска ребром ладони. А пока доски не было, продемонстрировал основные стойки и удары. Прямые, боковые, с разворота… И даже в прыжке. Это было не сложно, я был размятый, на пике формы.

А потом Берия допил кружку, поставил её на перила и позвал охранника из сторожки.

Тот вышел — крупный, на голову выше меня, шире в плечах, с приплюснутым переломанным носом и тем особым спокойствием на лице, которое бывает у людей, много раз получавших по голове и переставших этого бояться.

— Андрей, ты же у нас боксер? В «Динамо» вроде занимался?

— Занимался, товарищ министр. Первый тяжелый вес, призер Москвы за позапрошлый год.

— Ну вот — Берия мне подмигнул — Сейчас и проверим это твое карате. Давай, устройте пробный бой на пару минут. По моему сигналу.

Андрей воспринял приказ как само собой разумеющейся: снял пиджак, наплечную кобуру с пистолетом, аккуратно уложил всё на ступеньку, закатал рукава. Спросил только, как драться, по каким правилам.

— В пах не бьем, в глаза не тыкаем — распорядился Лаврентий Павлович — Остальное все можно.

И, посмотрев на меня, добавил:

— Победишь его — проси что хочешь. Всё, что в моих силах. Я тебе и так должен, а будет вдвойне.

Я оценивал противника, пока он закатывал рукава.

Тяжелее меня килограммов на двадцать, руки длинные, кулаки набитые. Когда Андрей встал в стойку и сделал пару замахов, я понял, что тут ловить нечего. Ноги, движения, все было грамотное, правильное. Если он достанет меня хоть раз на средней или ближней дистанции — всё закончится, и закончится быстро. Ему нужно одно попадание, мне — полдюжины.

Значит, никакой средней. Только длинная.

В окнах второго этажа появились девушки. Трое, в халатиках, растрепанные. В правом стояла испуганная Валя. Рядом с Нюрой я увидел Судоплатова — одетый, при галстуке, будто и не ложился, — и лицо у него было впервые за всё знакомство удивлённое.

Мы сошлись.

Андрей пошёл вперёд сразу, как ходят боксёры, — сокращая, отрезая, загоняя к ограде. Я ушёл влево и достал его лоу-киком по бедру. Он даже не понял, что случилось: удар по ноге в его картине мира не был ударом.

Второй лоу. Третий. Мае-гери в живот на подходе — чтобы не дать сократить дистанцию и тормознуть.

Он полез, я отступил по кругу. Он полез снова — я снова отработал по ногам, хорошо попал по опорной, Андрей аж рыкнул от боли. Так и кружили. Я резко сокращал дистанцию, бил двойками, отскакивал, на его походы вперед выдавал с ног. Андрей начал прихрамывать и злиться, а злой боксёр перестаёт быть боксёром: пошли размашистые, пошло раскрытие, пошла попытка достать меня одним попадаем.

Я пропустил один вскользь, по плечу, понял, что если достанет в голову, «кино закончится». Надо обострять.

Тогда я сделал единственное, чего он от меня уже не ждал, — крутанувшись, вошел на ближнюю. С подлым ударом локтем с разворота. Такого он не ждал. И в боксе такого приёма нет, этому не учат. Попал я хорошо, в челюсть. В ее нижнюю часть, там где подбородок.

Андрей сразу сел на гравий. Потом лёг.

Из дома высыпали ещё двое охранников, вопросительно посмотрели на шефа. Берия зачмокал от удовольствия, велел поднять Андрея, отнести умыться и кого-то поставить на его пост.

— Ах, хорош! Такого боксера уложил… Молодец!

Я поднял глаза к окнам.

Судоплатова уже не было. А девушки махали руками, все разом, и Валя прижимала ладони ко рту, забыв, что халат распахнулся и она показывает всему двору сиськи.

Волновалась! Приятно.

— С вас должок, Лаврентий Павлович, — сказал я и подмигнул министру. Тот развел руками:

— Мое слово булат!

* * *

Пока я мылся, дом опустел.

Горничная, что забрала мокрое полотенце, сообщила, что девушек развезли — автобус ушёл в начале восьмого. Я поднялся в нашу комнату: кровать заправлена, окно открыто, чтобы проветрилось. На столе записка. Номер телефона общаги, приписка «Позвони!». Сохраним. Я убрал записку в карман, пошел вниз.

Команды Берии тоже не было. Ни машин во дворе, ни голосов. Пепельницы вымыты, стол в столовой накрыт заново — на двоих. Чего тут только не было… Горячий лаваш под полотенцем, овечий сыр, зелень пучками, мацони в глиняной миске, крутые яйца, зелёный лук, редиска, ткемали, свежее масло. И яичница с помидорами и зеленью, которую принесли прямо на сковороде

Завтракали вдвоем и первое что сделал Берия — полез лавашом собрать желтки. Красавчик…

— Есть надо немедленно, пока шипит — причмокнул Лаврентий Павлович. Какой гедонист…

Кофе он не любил, пил чай, крепкий, из стакана в подстаканнике, и клал в него малиновое варенье прямо ложкой.

Аппетит у человека, который явно лег за полночь и судя по виду спал плохо, был отменный.

Я подождал, пока он доест яичницу, и спросил, что в итоге решили?

Берия дожевал, вытер руки, поднял на меня глаза поверх пенсне и сказал, что погода сегодня хорошая, обещали до двенадцати градусов.

Я попробовал ещё раз, зайдя с другой стороны:

— Нужно мне еще что-то знать, перед тем, как я поеду в посольство?

— Нет.

Потом начал рассказывать, что мацони надо есть с солью, а не так, как я это делаю. Рассказал и про другие блюда кавказской кухни.

Больше я не пытался лезть. Не хочет рассказывать, не надо.

Наконец он отодвинул стакан с чаем:

— Езжай сейчас в посольство. Посылай свои телеграммы — про Корею, про делегацию. Всё, как договорились вчера.

— В Вашингтоне час ночи

— Ничего… Пока зашифруют-расшифруют, наступит утро, глядишь к нашему вечеру что уже и ответят.

— Что мне делать, когда придет ответ?

Берия написал на салфетке номер, придвинул мне по скатерти.

— Это телефон моей приёмной на Лубянке. Скажешь секретарю, кто ты. Если ответ будет до конца дня — звони сразу, в любое время, хоть в 12 ночи, я допоздна работа…

— А если не будет?

— Тогда завтра все-равно увидимся — сказал Берия, зевнул — Идем, машина уже ждет.

Он проводил меня до крыльца — в халате, с недопитым стаканом в руке, ничуть не заботясь тем, как это выглядит. На прощание хлопнул по плечу, довольно крепко:

— А локтем ты его хорошо…. Я до сих пор вспоминаю. Необычный прием, первый раз видел такое.

Во дворе, у нижней ступеньки, стояла чёрная «Победа».

Те же двое. Белёсый с квадратной челюстью придержал заднюю дверь, второй, молчаливый, сидел за рулём и смотрел прямо перед собой.

Я сел. Дверь захлопнулась мягко.

Гравий хрустнул, машина развернулась по двору, мимо клумбы, где утром махал ногами, мимо сторожки, в которой сидел уже другой охранник — не Андрей, — и вырулила в открывшиеся ворота, во Вспольный переулок.

За оградой была обычная Москва. Дворники, лужи, очередь у булочной, женщина с бидоном.

Никто из них понятия не имел, что происходит за зелёным забором, мимо которого они ходят каждый день.