Несколько минут спустя.

Батя идёт слишком быстро, даже если сделать скидку на его возраст. Он, как будто специально нарывается на проблемы. Словно хочет ускорить события, несмотря ни на что. Даже на угрозу сердечного приступа или инсульта, который вызвать в подобной ситуации, раз плюнуть.

Нужно его осечь. Чутка замедлить. Тем более, что мы приближаемся к фигурам, которые стоят на месте и не двигаются.

Если дело выгорит, то мы пройдём шагах в двадцати от них. Не слишком близко, но и не слишком далеко. Хотя это лучше, чем ничего. И мы успеем среагировать, если они захотят на нас напасть.

Я оглядываюсь. Подаю остальным знак рукой, что я хочу догнать Батю, и отвязываю верёвку.

Ускоряюсь, и, с трудом, но всё же нагоняю Батю.

Иду поравнявшись с ним.

— Не беги! — кричу я Бате. — Успеем ещё на тот свет заскочить! Ребята с носилками не успевают за тобой!

— Ааа?.. — Батя поворачивает голову и реагирует на меня, будто видит первый раз в жизни. Но это быстро проходит, и он снова становится самим собой.

— Сейчас!

Батя замедляется, и идёт уже не так быстро, точно он хочет побыстрее откинуться.

— Готов? — спрашиваю я его, кивнув в сторону серых фигур, которые то исчезают, то снова появляются в промежутках между снежными вихрями, четко выделяясь на белом фоне унылого антарктического пейзажа.

— Всегда готов! — Батя пытается острить несмотря на ситуацию.

Его поведение, да и поведение всех остальных ребят в отряде, внушает мне опасение. Какая-то обреченность, что ли, словно все уже махнули на себя рукой, и будь, что будет!

Мы измучены, издёрганы, и нервы у всех на пределе. А ещё эта долбанная неопределённость!

Кстати, это может стать «спусковым крючком» для самых безумных поступков, когда человек, доведённый до отчаянья, готов пойти на всё, только бы прекратить свои мучения. А нам же нужен холодный рассудок.

— Внимание! — я, легонько, толкаю Батю, и смотрю на неподвижные силуэты. — Пошел обратный отсчёт! Мы к ним приближаемся!

И, подумав, добавляю:

— Стрелять по ним из ракетницы только по моему приказу! Договорились?

Батя мне ничего не отвечает. Только кивает. И я возвращаюсь к ребятам, сразу же заметив, что Дед и Зорин поменялись местами.

Значит, Алтай хочет, о чем-то со мной поговорить. И я был прав.

— Сказал ему, чтобы он больше так не частил? — говорит мне Зорин, едва я снова встал «в строй». — Не спринт бежим! Куда нам торопиться?

— Сказал, — холодно отвечаю я, — это у него от нервов!

— Все мы на взводе! — отвечает мне Зорин, легко держа в руках стальную трубу, одновременно умудряясь ещё нести и дипломат, придерживая его за ручку. Получается, что-то вроде щита.

— Самое сложное у нас впереди! — продолжаю я. — Есть что-то, что я должен знать перед тем, как мы дойдём до станции?

Я ещё раз стараюсь выудить у Зорина всю доступную ему информацию, но он, явно намеренно, пропускает мой вопрос мимо ушей и только туманно мне отвечает:

— Как придём на точку, так и узнаем! Чего ради впереди паровоза бежать, а?

— И то, верно! — злюсь я. — Чего ради? «Восточная» всё расставит по своим местам, не так ли?

— Да, — глухо кидает Зорин.

— Вот только… — я хочу выматериться, но не делаю этого, и просто ему говорю: — нам бы всем это пережить!

— Переживём! — цедит Зорин. — Нам-то с тобой, не в первой, ведь так, Док?

И Зорин делает указательным пальцем правой руки такое движение, будто он нажимает на спусковой крючок автомата.

— Ты это, — внезапно выдаёт он, понизив голос до такой степени, что я почти его не слышу: — как подойдём к станции, будем держаться вместе, я и ты. Лады?

Я ничего не отвечаю Зорину, только запускаю руку в карман, и прикидываю, с какой скоростью я смогу извлечь нож, если дело запахнет жаренным.

Быстро. Очень быстро. И это меня немного успокаивает.

Мы снова идём сквозь снег.

Шаг.

Второй.

Третий.

Мы следуем за Батей, как привязанные.

Верёвка между нами, то натягиваются, то вновь ослабевает. Пульсирует, точно жилка, которая, вот-вот оборвётся.

Идём дальше, проваливаясь в наст и стараясь не думать, что поджидает нас в темноте.

Фигуры всё ближе. Уже можно различить их очертания. Серые тени на фоне снега.

Высокие.

Прямые.

Похожие на человеческие, но, с каким-то изъяном. Уродством, даже деформацией.

Но это — не точно. Возможно, мне это просто показалось и, из-за искажения пространства в темноте, я наделил их теми чертами, которых у них нет?

Кто знает, кто знает...

Честно признаться, мне совсем не хочется сейчас узнавать, с чем мы столкнулись. Сейчас я хочу только одного — тепла и горячего питья, чтобы растопить весь тот лёд и мороз, который вбила в моё нутро Антарктида.

А ещё — защиты от этого долбанного пронизывающего ветра, пусть даже и в виде тонких стен жилых бараков на станции.

Мне кажется, что этот заунывный вой вихрей будет преследовать меня до конца моей жизни. Главное только, чтобы здесь не окочуриться, вот так, стать перемороженным мясом, которое никто и никогда не найдёт.

Я гоню эти мысли прочь, и полностью концентрируюсь на настоящем.

Не отрываю взгляда от спины Бати.

Снова считаю шаги, чтобы прикинуть расстояние до станции.

Раз.

Два.

Три.

Неожиданно, ветер утихает. Буквально на несколько секунд, и, в этом промежутке ирреальной тишины для Антарктиды, я слышу странный звук. Какое-то гудение. Похожее на вибрацию, быстро распространяющуюся в воздухе.

Я озираюсь по сторонам. Ребята идут также, как и шли. Молча. Уткнувшись взглядами в наст, словно весь остальной мир вокруг них перестал существовать. Включая и фигуры, которые всё ближе и ближе к нам.

«Интересно, — думаю я, — этот звук слышу только я, или и остальные тоже?»

Батя же не останавливается. Прёт прямо, как танк. И мы идём за ним.

Я смотрю в сторону. На эти призрачные силуэты.

Расстояние сокращается, а они, по-прежнему, стоят, как истуканы. И я уже начиню сомневаться, а живые ли эти существа?

Может быть это на самом деле оптическая иллюзия, вызванная запредельной усталостью и недостатком кислорода. Мы же тут все, как полупридушенные. Вот нам и чудится всякое странное.

«Или же… — и я холодею от этой мысли, — эта такая форма жизни, физиологию которой и способы выживания при сверхнизких температурах мы, пока, просто не можем постичь?»

Сомневаюсь, что во льдах Антарктиды могла бы существовать неизвестная наука цивилизация или реликтовые особи, дошедшие до нас с незапамятных времён.

Здесь нечего жрать. От слова совсем. Не могут же эти твари вести подледный образ жизни, прокапывая в толще слоя этого континента туннели, чтобы есть снег?

Питание нужно всем, даже микроорганизмам, не говоря уже о существах размером с человека.

У них, что, иной метаболизм? Откуда они черпают энергию? Не из солнечных же лучей, которых здесь кот наплакал.

Нет. Всё не то! Как говорил мой преподаватель микробиологии, которого мы, за глаза, называли Колом, потому что сдать экзамен у него было практически невозможно: «Всегда ищи самое просто решение! Оно же и окажется верным!».

Так вот, я отметаю теорию с древней формой жизни, и думаю, что существа, которых мы здесь увидели, это — полярники с «Восточной».

Вот только, что же могло с ними случится, чтобы они превратились вот в это?

Этому нет ни одного рационального объяснения. Какой-то феномен! Они живые, вопреки всему! Этого просто за гранью, чтобы теплокровное существо могло существовать при сверхнизких температурах без всякой защиты, типа меха, прослойки из толстого слоя подкожного жира или хорошо утеплённой одежды.

Это невозможно даже на клеточном уровне!

Человек, в среднем, на семьдесят процентов состоит из воды, большая часть которой находится в крови, легких, желудке, кишечнике, головном мозге и в мышцах.

При замерзании жидкости она кристаллизуется, увеличивается в размерах и просто разрывает все внутренние органы и сосуды изнутри.

С этим то и связана основная проблема со сверхдальними космическими перелетами. Все попытки заморозить человека, погрузить его в анабиоз, чтобы потом разморозить, и он снова мог жить, были неудачными. Точнее, на сколько я знаю, все попытки провернуть такое на мышах и крысах, а за затем и обезьянах, приводили к гибели подопытного.

Единственный вариант, который, чисто теоретически, мог бы сработать, то это — заменить кровь, и, вообще все жидкости в организме на некую субстанцию, которая не замёрзнет при сильном охлаждении.

А для этого нужно, сперва, обезводить тело, так сказать, произвести его полную дегидратацию, лишить воды, и, только потом, ввести это незамерзающее вещество, что-то вроде антифриза.

Это если посмотреть на ситуацию, в которую мы попали, с одной точки зрения, а с другой...

Я, краем уха, на уровне слухов, циркулирующих в научной среде, слышал о неком проекте «Заря». В рамках которого ученые искали способы расширить адаптационные возможности человеческого организма в условиях агрессивной внешней среды.

Представляете, солдат или колонизатор отдаленных планет, который не устает, не мёрзнет на холоде, практически не нуждается в сне, силён, как бык, и легко адаптируется к самым суровым условиям существования.

«А что, если, — думаю я, — это и было сутью этого секретного эксперимента, который решили провернуть в условиях Антарктиды на «Восточной»? Здешний климат для этого подходит идеально.

Что, если им это удалось осуществить в том закрытом модуле в виде «бублика»? Вот только, что-то пошло не так. Возникли побочные эффекты и, поэтому, сюда отправили нас, на разведку, и, видимо, уже списали в расход.

Поэтому Зорин нихрена мне и не говорит! Это многое объясняет в его поведении! И он знает, что это за силуэты. Часть выжившей команды со станции. Вот только назвать их людьми уже невозможно. Особи!

Неужели подобная участь ждёт и нас? И мы сами суём свои головы в раскрытую пасть льва!»

И... Я опять ушел в сторону от главного.

Смотрю прямо перед собой.

Фигуры всё ближе.

До их пересечения с нашим курсом десять метров. Пять!

Напряжение нарастает, и эта нервозность, как вирус, передаётся остальным, будто пробегает по связывающей нас веревке.

Моё сердце готово выскочить из груди, а дыхание перехватывает на морозе.

Один!

Батя проходит мимо них первым.

Мы следуем за ним. Стараюсь не смотреть в сторону тварей, чтобы не спровоцировать их атаку.

Только ловлю боковым зрением эти жуткие, в своей неподвижности, силуэты. Они не шевелятся. Непонятно, дышат ли они вообще.

Подробностей, что они из себя представляют, тоже не рассмотреть. Будто они покрыты туманом, который скрадывает их контуры.

Ветер свистит в ушах. Мороз пробирает до костей.

«Три… четыре… пять, — считаю я про себя шаги после того, как мы прошли мимо этих существ. — Шесть, семь, восемь».

Я, чуть оборачиваюсь. Они остаются на месте. Всё так же стоят, глядя, то ли на нас, то ли куда-то вдаль, как древние истуканы с острова Пасхи.

— Прошли, — шепчу я сам себе. — Одним делом меньше.

Гляжу на ребят. Они тоже идут, не поворачивая головы.

— Не расслабляться, — бросаю я им. — Впереди станция!

Никто мне не отвечает.

Мы перешли грань, отпущенную человеку его физическими возможностями, и дальше идём лишь запредельным усилием воли.

Ветер снова нарастает, но теперь, он будто толкает нас в спины, как бы стараясь нам помочь поскорее смотаться от этих фигур.

Впереди маячит «Восточная».

Огонь на станции уже не горит. Да он нам и не нужен. Все видно и так.

Серые безжизненные контуры жилых, научных и хозяйственных блоков с высоченной вышкой радиосвязи, отливающей серебром из-за наледи на ажурной металлической конструкции и тросовых растяжках.

Как я и предполагал, мы вышли к станции со стороны взлетно-посадочной полосы.

Нужно будет сразу забрать часть раскиданных на ней припасов. Всё, что сможем унести. За остальным вернемся позже. Когда запустим дизеля и, хоть немного, согреемся и обустроимся в одном из блоков.

Мы идём. Задыхаемся. Тащим носилки с Евгеном из последних сил, и только осознание того, что мы почти на месте, не дает нам упасть в снег замертво.

Фигуры остались позади. Там, в темноте, будто сама Антарктида ожила и пожрала эти тварей.

Ну, и хрен с ними! Туда им и дорога!

Мы доходим до края взлетки.

— Нам ещё немного осталось! — говорю я ребятам, и ноги сами собой несут нас туда, откуда мы начали свой путь после падения самолета.

В этот момент, пурга резко прекращается, будто кто-то нажал на кнопку и выключил это природное явление.

Ветер тоже утихает, а сквозь прореху в небесной хмари выглядывает полный диск луны, который взирает на нас бледным лицом мертвеца.

Призрачный лунный свет тотчас разгоняет тьму и серебрит снег, заставляя бежать по нему мириады искрящихся вспышек.

Эти вспышки бегут всё дальше и дальше, подсвечивая станцию, как при новогодней иллюминации, и мы теперь отчётливо видим «Восточную», до которой осталось всего ничего.

— Ну, хоть, что-то хорошее, — говорю я сам себе, и делаю следующий шаг.

Вдруг, Батя поднимает руку и резко останавливается. Остальные тоже замирают.

Я прохожу разделяющие нас несколько шагов, и встаю рядом с КВС, который смотрит себе под ноги.

— Глеб… — его голос заметно дрожит. — Смотри!

И Батя вытягивает руку, пальцем показывая на нечто такое, во что я отказываюсь верить первые несколько секунд.

Я вижу следы!

Вереницу из одиночных отпечатков босых человеческих ног, которые тянутся из глубины ледового поля в сторону станции.

Судя по глубине следов этот... у меня язык не поворачивается назвать это нечто человеком, явно небольшого веса. Раз наст выдержал вес тела и не провалился слишком сильно.

Существо было одно. Шло быстро. Уверенно. Явно зная, куда оно направляется. И прошло оно, совсем недавно. Следы еще не замело снегом, и они отчетливо выделяются на первозданном насте.

— Как думаешь, — почему-то шепотом спрашивает меня Батя, — что это такое?

— Человек! — резко отвечаю я.

— Ты... — Батя запинается, — рехнулся?! По-твоему, что, эта тварь разгуливала здесь босиком в минус семьдесят градусов? Без обуви и без одежды? В антарктическую метель?! Это же — невозможно!

— Ты видишь тоже самое, что и я, — быстро говорю я Бате. — Это — следы босых человеческих ног! А я привык доверять своим глазам!

К нам, на нашу перепалку, подтягиваются остальные.

Ребята тоже смотрят на следы, и также, как и я, не верят в то, что они видят. А поверить придётся!

Первым молчание нарушает Дед:

— Это что еще за херня? — спрашивает он меня.

— Следы, — цежу я, — человеческие.

— Вижу, что не белого медведя! — злится Дед. — Тем более, они здесь не водятся! В этой части Антарктиды вообще ничего не водится!

— Кроме людей! — бросаю я.

Обстановка накаляется. Мы все взвинчены до предела и, достаточно небольшой искры, чтобы всё здесь влетело к чертям собачьим!

— Погодь! — в разговор вступает Зорин. — Док, — обращается он ко мне, — ты можешь объяснить это с точки зрения науки?

— Нет, — я мотаю головой, — нужно хотя бы увидеть, с чем мы столкнулись. А так, это — гадание на кофейной гуще. Хотя!

Я наклоняюсь. Сажусь на корточки рядом со следами. Пристально смотрю на них. Затем выуживаю из кармана фонарик. Раскрываю нож и тычу лезвием в след, чтобы не дотрагиваться до него рукой, пусть даже и в перчатке.

— Глеб! Ты чего? — спрашивает меня Батя.

Я ему не отвечаю, и продолжаю изучать следы.

Вытаскиваю из отпечатков лезвие. Подношу его поближе к глазам. Свечу на сталь фонариком и поднимаюсь.

— Глядите! — обращаюсь я к ребятам. — Это — весьма любопытно!

Они сгрудились вокруг меня, даже Валёк, Кимчи и Павел с Ильёй, продолжая удерживать носилки. И я им показываю, что по лезвию ножа медленно стекает полупрозрачная слизь с беловатыми прожилками. Маслянистая субстанция с резким, уксусным запахом, который можно ощутить даже на ветру, если, как следует, принюхаться.

— И.… — тянет Дед, — что мы должны понять?

— Я могу только предположить, — начинаю я, — скорее всего это существо, — я намеренно избегаю слова «человек», ибо это уже им не является, — покрыто слизью, как внешней оболочкой. Что-то вроде защитного кокона, как у лягушек, когда они впадают в спячку зимой или пережидают сезон засухи. Этот слой защищает эту особь от ветра и холода, хотя, убейте не знаю, как это вообще возможно и работает.

— Этого не может быть! — начинает причитать Валек. — Этого просто не может быть!

— Заткнись! — рявкает на него Дед.

Но Валек всё не унимается и голосит дальше, что порядком действует нам на нервы.

— Нужно остаться здесь и дождаться помощи! — тараторит Валек. — Мы уже несколько часов не выходили на связь! И самолёт обратно не вернулся! На базе должны были уже всполошиться и послать сюда ещё один борт! Нам-то всего ничего подождать осталось!

— Валера! — говорю я, но парень не останавливается, а глаза у него, как стеклянные. — Валерий! — рявкаю я, и отвешиваю ему хлесткую пощёчину, и этим, сразу же, привожу его в чувство. Он переводит на меня более осмысленный взгляд и уже не вопит, как истеричная баба. — Никто за нами не прилетит! — продолжаю я. — Не в такой мороз! Спасателей не будет! Мы можем рассчитывать только на себя! Мы здесь, в полной изоляции!

— Я всё равно туда не пойду! — упрямится радист, и смотрит в сторону станции.

Поведение Валеры меня порядком подбешивает, и я решаю идти ва-банк:

— Если ты останешься здесь, то точно сдохнешь! Если пойдёшь с нами на станцию, то у тебя будет шанс выжить! Решать — тебе! А сейчас…

— Док, смотри!!! — обрывает меня Кимчи.

Я поворачиваюсь на крик. Смотрю, куда показывает кореец, и вижу, как из сумрака, отчетливо видимые при лунном свете, выходят четыре силуэта. Те самые, мимо которых мы недавно прошли, и их, будто поглотила сама Антарктида. А вот, теперь, на тебе! Жри это!

Между ребят проносятся возбуждённые возгласы, некоторые из которых граничат с паникой:

— Млять!

— Что это?!

— Бежим!

— Стоять! — это уже рявкаю я. — Отступаем к станции! Быстро! Организованно! Батя! Готовь ракетницу! Дед, Алтай! Как только они к нам подойдут, будем держать их на расстоянии трубами, как копьями! Ни в коем случае не дать им приблизиться к нам вплотную или окружить нас! Остальные, тащат носилки. Вы впереди, мы за вами! Будем прикрывать ваш отход!

И, с этими словами, я, не сводя взгляда с приближающихся к нам существ, выставив перед собой нож, делаю два шага по направлению к ним, чтобы понять первым, что же это такое.

До них, метров сорок-пятьдесят, не больше. Толком я не могу их рассмотреть. Ходят они на двух ногах, и на них явно нет одежды в привычном нам понимании. Но и на людей они не похожи. Больше напоминают манекенов белого цвета. И от их размеренной поступи веет смертью.

— Готовы? — спрашиваю я, не поворачивая головы, слыша за своей спиной хрипы и сопение ребят.

— Док! — слышу я окрик Алтая.

— Потом! — отмахиваюсь я, вглядываясь в шагающие к нам фигуры.

— Док! — не унимается Алтай, и я разворачиваюсь.

— Чего тебе?! — взрываюсь я.

Только сейчас я заметил, что Зорин не вооружён трубой. Я уже хочу выматериться, как происходит такое, чего я никак не ожидал.

Его левая рука ныряет под за отворот КАЭшки. Одно быстрое движение и в ладони Зорина появляется пистолет Стечкина!

— Держи! — коротко бросает он мне, протягивая оружие рукоятью вперёд. — Даже не буду спрашивать, умеешь ли ты с ним обращаться.

Я почти уверен, что Зорин мне подмигнул, и я хватаю пистолет на автомате, под удивлённые голоса ребят.

— Ещё два магазина! — говорит мне Зорин, и передаёт мне боезапас. — Ну, что, Док, повоюем-на! Как за «речкой»?

Я не успеваю спросить, а чем он сам задумал отбиваться, как Зорин резко дёргает за ручку дипломата и, одновременно, на что-то нажимает на ручке.

Движение у него отработанное, молниеносное.

Раздаётся щелчок и, через мгновение, Зорин держит в руках укороченный АКС‑74У без пламегасителя, а чемоданчик падает в снег.

Предохранитель снят одним движением. Приклад «укорота» резко уходит в плечо, и Зорин передергивает затвор. Звук резкий, металлический, режущий тишину, как нож.

— Готов! — хрипло бросает он.

Почему-то никто не спросил, откуда у него оружие, и, как он протащил его в Антарктиду, где, вообще-то, оно, строго запрещено.

Батя вскидывает ракетницу. Дед сжимает металлическую трубу, и держит её, как дубину.

Валёк, Кимчи, Павел и Илья подняли носилки с Евгеном и готовятся отходить в сторону станции под нашим прикрытием.

Пистолет приятно тяжелит мою руку. Я снимаю Стечкина с предохранителя, который, одновременно, служит и переводчиком режима огня, и опускаю его вниз на один щелчок, поставив в положение «од» (одиночный огонь).

Затем, передёргиваю затвор и досылаю патрон в патронник.

— Не дать им к нам приблизиться! — командую я. — Огонь только по моей команде!

Ребята следуют моему приказу, а у меня самого возникает такое ощущение, будто я ухаю вниз в глубокую пропасть, и лечу в бездну, у которой нет дна.

Фигуры всё ближе.

Нас разделяет метров двадцать. Они идут не спеша. Ровно, размеренно, как машины. Будто знают, что нам некуда бежать.

— Ещё повоюем-на! — цежу я сквозь зубы, и прицеливаюсь в тварей, которые раньше, и я в этом уверен, были людьми.

И, вдруг…

Одна из фигур резко вскидывает руку.

А затем…

Существо глухо, почти гортанно, выкрикивает всего лишь одно слово. И это слово бьёт меня по голове, как удар кувалдой.

На!

Получи!

И это слово:

— Док!

Несмотря на чудовищное искажение, я узнаю этот голос.

Мир падает на меня. Почти в буквальном смысле этого слова, как будто рушится у меня на глазах.

Ветер окончательно стихает. Тишина в Антарктиде становится абсолютной. Почти звенящей от дикого мороза. И, в этой тишине, я понимаю. Мы сами загнали себя в западню, из которой нет выхода.

А самое главное:

«Смогу ли я выстрелить в человека, которого я хорошо знал, даже если он превратился в тварь?..»