— Валяй! — Батя устало машет рукой, как бы давая мне понять, что ему, малость похер на то, что я сейчас ему скажу. Типа, давай, болтай, болтай.

Я не обращаю на это никакого внимания и продолжаю. Прям, рублю с плеча:

— Компас сейчас — наш враг! — выдаю я, чем сразу же привлекаю внимание Бати. — И мы не можем на него рассчитывать, из-за аномалии со стрелкой.

Он уже не смотрит на меня, как на болванчика. В его глазах я вижу живой интерес, а это означает, что моя задумка сработала.

— И на ощущения, — говорю я, — что твои, что мои, и любого из нас, мы тоже не можем полагаться. Нам нужен другой ориентир! Постоянный! Который никуда не денется!

— Какой? — удивляется Батя.

— Видишь солнце? — я указываю рукой вверх, где, сквозь метель, едва-едва, проглядывает тусклый, как бы размытый диск. — Оно садится на западе. Пока мы его ещё видим, мы будем идти строго перпендикулярно его направлению. Так, чтобы солнце всегда находилось у нас с правой стороны. Это будет курс на северо-восток. «Восточная» находится в этом же секторе, и мы её не пропустим, даже если пройдем рядом. В конце концов мы упрёмся во взлётно-посадочную полосу. Она, как раз проходит поперёк нашего предполагаемого маршрута. Её-то ещё не могло замести снегом! Там находятся ящики и тюки с припасами, а от полосы, до станции, рукой подать. Как тебе такой план?

Я стараюсь максимально вовлечь Батю в разговор, чтобы он отвлёкся от тех странных мыслей, которые бродят у него в голове. Так сказать, вырвать его из лап твари, которая сидит у него в мозгу.

Батя мне кивает. Задумывается, а потом выдаёт:

— До захода солнца осталось всего ничего, а ты сам знаешь, с какой скоростью здесь наступает ночь. Бац! И темнота! Хоть глаз выколи! Мы на расстоянии вытянутой руки ничего не увидим! Ты подумал, как мы будем держать направление, когда стемнеет, или, если солнце совсем скроется за облаками из-за этой чертовой метели?

— Подумал, — я ухмыляюсь, хотя от дикого холода едва шевелю языком, — у нас есть верёвка. Мы ей обвяжемся, как альпинисты при восхождении. Мы уже так пришли к самолёту, когда отправились вас спасать, чтобы не потеряться.

— Ну… и?.. — удивляется Батя, будто я сморозил фигню. — Как нам это поможет?

— Погодь! — я его обрываю. — Не торопись!

— Мы выберем направление и запустим одного из группы, с веревкой вперёд, как проводника. Он идёт только прямо. Никуда не сворачивает. Нам-то осталось пройти всего ничего! Около километра. Так вот, — я продолжаю свою мысль, — мы следуем за проводником и держимся за верёвку. Главное, — чтобы он двигался на северо-восток. Строго по прямой линии и никуда не сворачивал.

Батя явно заинтересовался мои предложением, и слушает меня не перебивая, а я говорю дальше:

Если верёвка пойдёт вбок, или вообще уйдёт в сторону, тот, кто находится позади, сразу это заметит. Значит, проводник сбился с курса и нужно его скорректировать. Например, дёрнуть за веревку три раза будет означать, что ты сместился вправо. Дёрнуть четыре раза — влево. Два раза — остановись. После чего на место проводника заступает другой. Главное — не сходить при этом с места, чтобы не нарушить направление веревки. А ещё, — я замолкаю, а потом придумываю на ходу: — каждые двести-триста метров мы будем оставлять метки. Распустим на лоскуты одну из КАЭшек и станем обматывать этой лентой ледяные заструги. Так мы проверим, не ходим ли мы кругами.

Батя хмыкает:

— А если метель заметет эти метки? Что тогда, а?

— Тогда мы будем ориентироваться только на направление от верёвки, — отвечаю я. — Это лучше, чем идти наугад.

Батя обдумывает мои слова, а потом кивает и говорит:

— Ладно. Давай попробуем. Но… Глеб, — он запинается, — если это не сработает, то…

— Сработает! — перебиваю я. — Должно сработать. У нас просто нет иного выбора! И ты идёшь первым, а потом я тебя сменю.

Батя вскидывает голову. Внимательно на меня смотрит.

Я сделал это намеренно. Показал, что я ему доверяю. А доверие в отряде, особенно в нашей ситуации, дорогого стоит!

— Тогда, пошли? — предлагает мне Батя.

— Пошли! Кстати! — я останавливаю Батю и спрашиваю у него: — Ты же ракетницу из самолёта забрал?

— Да.

— С собой?

— Угу! — Батя хлопает себя по карману. — И пять выстрелов к ней. А тебе зачем это?

— Так, — неопределённо отвечаю я, — чуйка есть. Думаю, она нам ещё пригодится.

— Ну-ну! — Батя явно смеётся. — Смотри, сам себя там с этой чуйкой не перемудри!

— Не боись! — отвечаю я. — В нашей ситуации лучше перебдеть!

Мы возвращаемся к группе. Я, громко, перекрывая вой ветра, рассказываю ребятам, что мы с Батей придумали, и, к моему удивлению, они, без возражений, принимают этот план. Будто только этого и ждали.

Мы режем старую, довольно поношенную куртку на длинные ленты, чтобы оставлять метки. Полярники быстро обвязываются верёвкой. Я становлюсь впереди носилок. Илья и Павел меняют Кимчи и Валька, как более слабых, чем Дед и Зорин. Теперь кореец и парнишка берут рюкзаки. И мы вновь продолжаем свой путь, ориентируясь на солнечный диск, чтобы он, всё время, находился у нас с правой стороны.

Батя, сделав несколько шагов, исчезает в круговерти метели.

Я отпускаю верёвку. Слежу за ней, чтобы она не запуталась, и всё время находилась в небольшом натяге, а не провисала.

Батя идёт, как таран, немного пригнувшись, а мы за ним, мысленно проклиная тот день, когда ты решился отправиться в Антарктиду. Сидел бы сейчас в тепле на Большой земле. Чай бы с малиновым вареньем гонял, чем здесь околачиваться. На этой чуждой всему живому территории, где даже микробы не выживают.

Но это вскоре пройдет. Так, секунда малодушия. Защитная реакция организма на тот писец, что творится вокруг нас. Я это знаю. Уже проходили.

Ветер с ледяным крошевом бьёт в лицо с удвоенной силой. Если бы не маска, то он бы просто содрал с него кожу, как если бы провести по харе грубой шкуркой.

Снег слепит глаза. И мы тащимся со скоростью черепахи сквозь метель, надеясь, что мы достигнем станции раньше, чем нас поглотит абсолютная тьма антарктической ночи.

Я иду впереди носилок, утрамбовываю наст, чтобы ребятам было легче нести Евгена, и крепко держу верёвку.

Чувствую, как она, то натягивается, когда Батя делает шаг вперёд, то слегка провисает, когда мы его догоняем.

Солнце, точнее, мутный желтоватый диск, как на другой планете, висит справа. Светило с каждым метром всё больше клонится к горизонту, и я жду момента, когда оно войдет в плоть Антарктиды, и тогда на землю падет кромешная тьма.

Оглядываюсь.

Ребята идут за мной, точно по моим следам. Несут носилки. На которых лежит Евген, больше похожий на белый кокон, облепленный снегом.

Снова смотрю вперед.

Идея с веревкой работает. По тому, под каким углом она уходит вперед, я вижу, что Батя идет прямо, четко по маршруту.

Заодно, я продолжаю считать про себя шаги, чтобы прикинуть пройденное отрядом расстояние и, хотя бы примерно, вычислить, сколько нам ещё осталось.

Раз.

Два.

Три.

У меня в голове пульсируют мысли:

«До станции осталось примерно километр по прямой. Ну, полтора, при самом хреновом раскладе, если петлять. Сколько займёт времени, чтобы до неё дойти? В обычных условиях, если идти по рыхлому снегу, для здорового и сильного человека, это, примерно, полчаса ходьбы. Здесь же, всё иначе. Смотрите сами».

Шаг. И я проваливаюсь в снег по колено. Вытаскиваю ногу и делаю ещё один шаг.

Только шаг не обычный, а короткий. Длиной не больше тридцати-сорока сантиметров.

Это вносит свои коррективы.

Раньше я брал за расчет, что два моих пройденных шага, примерно, равны одному метру. Сейчас же у меня выходит, что за два шага я прохожу немного больше половины метра.

Хреново!

Да и темп ходьбы значительно снизился. Теперь у меня получается не больше тридцати-сорока шагов в минуту, а то и меньше. И темп всё время снижается. Сказывается дикая усталость и недостаток кислорода.

Мы скорее не идём, а ковыляем, как загнанные лошади.

Это — медленно! Слишком медленно!

Я прикидываю в уме:

«Если передвигаться с такой скоростью, то мы проходим не больше километра за час. Если идти в том же ритме и без остановок, то топать нам часа полтора. Но остановок нам не избежать. Мы с ребятами условились устраивать перекур каждые пятнадцать-двадцать минут.

Чутка отдыхаем, чтобы, хотя бы немного, восстановить дыхание. Оставляем метку. Я проверяю, как там Евген, и не несём ли мы уже труп. И мы двигаемся дальше.

Каждые полчаса смена несущих носилки и проводника.

Итого, с учётом пройденного расстояния, если сюда приплюсовать ещё остановки и непредвиденные ситуации, всего нам до станции идти часа три.

Какое-то расстояние мы уже прошли. Итак, если через три часа мы не выйдем на «Восточную, или не пересечем взлетную полосу, то это будет означать только одно — мы прошли мимо! И углубились в самое сердце Антарктиды. С минимумом припасов и без шансов дожить до утра.

«Триста метров, — считаю я про себя, — ещё метров двести, и я два раза дёрну за верёвку, чтобы Батя остановился и я его поменял».

Усталость накапливается, как снежный ком.

Чувствую, как ноги наливаются свинцом и начинают гореть, будто я ступаю по раскалённым углям.

Это — хороший знак. Значит, я ещё не потерял чувствительность.

Как только я её потеряю, и конечности начнут деревенеть, то значит, я точно обморозился, и ампутацией пальцев на ногах уже не отделаешься.

Обычно, первыми отмораживаются большие пальцы и мизинцы, а дальше...

Я гоню прочь эти мысли и полностью сосредотачиваюсь на ходьбе, действуя, как хорошо смазанный механизм с медленно раскручивающейся внутри меня часовой пружиной.

Руки дрожат, но верёвку я не отпускаю.

Видимость резко падает.

«Пятьсот метров».

Время растягивается, как резина. Каждый шаг — это борьба с самим с собой. Каждый вздох идёт сквозь надсадный хрип.

Смотрю на Батю впереди. Точнее, на его силуэт, который то появляется, то вновь пропадает в метели.

«Пора!»

Я дёргаю за веревку два раза и, одновременно, поднимаю левую руку вверх, подавая знак отряду остановится.

Поворачиваюсь, и кричу Кимчи:

— Сюда!

Кореец ко мне подходит, и я ему говорю:

— Держи веревку, пока я дойду до Бати. Когда он сюда придёт, отдаешь её ему, и меняешь с Вальком Зорина и Деда. Они тащат рюкзаки, пока вы с Ильей и Павлом несёте Евгена. И так, до следующего раза. Понятно?

Кимчи мне кивает, и перехватывает у меня веревку.

Я иду вдоль неё к Бате, поворачиваюсь, и кричу корейцу:

— Метку оставить не забудьте!

Кимчи мне, что-то отвечает, но я его не слышу. Мои слова тонут в завываниях ветра.

Дохожу до Бати. Он стоит на месте и не двигается, весь облепленный снегом.

Смотрит вперед. Не реагирует на меня.

Я хлопаю его по плечу, и он оборачивается.

— Мой черёд тянуть лямку! — полушутя говорю я Бате. — Смена бурлаков!

Он, по-прежнему, продолжая молчать, передаёт мне веревку, и так же, не говоря ни слова, уже собирается возвращаться к группе, как, схватив меня за руку, негромко, но так, чтобы я мог его расслышать, шипит мне на ухо:

— Там... впереди нас... в метели. Там, что-то есть! Оно смотрит и наблюдает за нами. И это — не человек!

Сказав это, Батя скрывается в снежной круговерти. Он идёт к ребятам, держась за веревку, оставив меня один на один с ворохом мыслей, главная из которых:

«А не сошел ли он с ума?»

Чёрт с ним! Если мы не дойдем до станции, для всех нас будет уже всё равно, кто чокнутый, а кто нет.

Солнце медленно клонится к горизонту, хотя по ощущениям, день еще не закончился. И его уже почти не видно за снежной пеленой. Еще одна странность Антарктиды в это время года. Это, как если бы, ночь на Большой земле наступала в три-четыре часа дня.

Видимость быстро падает. Скоро мне придется идти едва ли не на ощупь.

«Если мы не доберёмся до станции до темноты, — думаю я, — то потеряемся окончательно. И, в этой метели, без ориентиров, мы будем кружить до тех пор, пока не сдохнем от усталости и холода».

Я привязываю веревку за пояс и делаю шаг в сгущающуюся вокруг меня темень.

Сразу же проваливаюсь в наст и с трудом выдираю ногу.

Следующий шаг, и так, всё время по прямой, никуда не сворачивая. Держа в голове образ, где солнце находилось в последний раз, чтобы идти в верном направлении.

Первые сто метров даются мне с боем. Ноги уже не чувствуют под собой твердой поверхности, будто я ступаю по болоту. Руки дрожат так, что их едва не сводит судорогой.

Я делаю следующий шаг. Ещё один. И ещё.

Ветер завывает вокруг меня, как стая голодных волков. Метель бьёт в лицо, справа, слева, справа, слева.

Стегает меня, точно плетью, едва не разрывая одежду.

Холод пробирает до самых костей, до самого нутра, а впереди не видно ни зги, как если бы я погружался в бездонный омут. И только подергивание веревки говорит мне о том, что позади меня еще остались живые.

Мне на ум приходит идея, что, случись на земле атомная война, так бы могла выглядеть ядерная зима в её самом инфернальном варианте. Только радиации не хватает.

И я иду вперед, едва держась на ногах.

Каждый шаг, как рывок из вязкой трясины. Ступни уже оледенели. Пальцы, будто деревянные.

Каждый вздох отзывается острой болью в легких, будто в них разом вонзают сотни иголок, и это превращается в настоящую пытку.

Шаги уже не считаю. Это — бесполезно. Сознание, как в тумане. И я уже не уверен, прошел я сто или двести метров.

Время для меня потеряло всякий смысл. Есть только лёд, ветер и безумная усталость.

В голове стучат мысли:

«Ещё шаг! Ещё один! Давай! Нельзя останавливаться! Остановиться — значит упасть. Упасть — значит замёрзнуть!».

Если так тяжело мне, то представляю, каково ребятам, которые тащат носилки.

И я пробиваюсь вперед, едва ли не разгребая снег руками, как… вдруг...

Рывок! Второй!

Я останавливаюсь.

Поворачиваюсь, и, до рези в глазах всматриваюсь в сумрак, ожидая прихода Бати.

Кстати, вот и он. Выныривает из тьмы, как призрак. Весь в снегу. Пригибается под порывами ветра и держится за веревку правой рукой.

Поравнявшись со мной, Батя останавливается.

— Ну, как там ребята? — спрашиваю я его, стараясь перекричать шум ветра.

— Пойдет! — отмахивается он. — Давай, мой черед тянуть!

Я отвязываю веревку. Пальцы меня не слушаются. Это — всё равно, что распутывать проволоку.

Наконец, мне это удаётся, и я протягиваю ему привязь.

Батя берёт веревку. Начинает обматывать её вокруг пояса. Замирает и, внезапно, спрашивает меня:

— Сколько нам ещё осталось?

В его интонации я улавливаю двоякость.

Или он спросил, сколько нам еще пробиваться сквозь снег. Или же он хочет узнать, сколько мы еще протянем, пока вконец не замерзнем.

— Не знаю, — отвечаю я, включив фонарик, и посветив на циферблат наручных часов, — уже сбился со счета. Но, судя по тому, сколько мы уже ковыляем, больше половины пути мы уже прошли. Думаю, еще около часа, даже меньше, и мы выйдем на станцию.

— А если не выйдем? — парирует Батя. — Что, тогда?

— Сдохнем! — злюсь я. — Мы, или выживем, или нет, третьего не дано!

— Спасибо за честность! — усмехается Батя, и мне совершенно не нравится его настрой. Идти вперед с такой мотивацией, это означает похерить всё дело, толком его не начав.

— Послушай! — я выключаю фонарик и кладу руку на плечо Бати. — Я ещё не устал. Давай, возвращайся, а я пойду дальше.

— Валяй! — равнодушно отвечает мне Батя. — Всё одно нам подыхать!

— Кончай ныть! — рявкаю я. — Мы дойдём! Я так сказал!

— Как скажешь, Глеб! — отмахивается от меня Батя, и уже разматывает веревку, как, внезапно, дикий ветродуй прекращается. Небо немного проясняется, и мы, из метели, как бы мгновенно перемещаемся в относительно спокойную погоду. Спокойную, по меркам Антарктиды конечно. Ветер всё ещё наяривает так, что заставляет тебя проклясть всё на свете, по-прежнему швыряя комья снега тебе в лицо.

Я уже сталкивался с таким явлением, связанным с резкой переменой атмосферного давления и переходом воздушных масс, так сказать, в другой эшелон.

Это может продлиться, буквально, несколько минут, и всё вернется на круги своя. Или же метель, на самом деле, пошла на убыль, и нам реально подфартило.

Вот только холод никуда не делся, и, хотя ветер уже не пытается содрать с нас кожу заживо, а видимость увеличилась метров до десяти, опасность обморожения велика, как никогда.

— Ну, что, Глеб, везуха? — говорит мне Батя. — Еще побарахтаемся?

Его настроение меняется также быстро, как и погода. И это для меня ещё один тревожный знак.

— А то! — улыбаюсь я ему сквозь маску.

Едва я это произнёс, как Батя, глядя куда-то за меня, вскидывает руку, и показывает, на что-то пальцем, что находится у меня за спиной.

И даже сквозь узкие прорези в его маске, запорошенной снегом, я замечаю, как расширились его глаза.

— Глеб!.. — голос Бати доносится до меня сквозь ослабевшие завывания ветра. — Смотри!

— Что?! — резко спрашиваю я, и поворачиваясь.

— Там… — он указывает рукой вперед. Его голос дрожит, и явно не от холода. — Ты ничего не видишь?

Я вглядываюсь в сумрак, туда, куда показывает Батя. Сначала ничего не замечаю. Только сплошную белую круговерть, снег и вихревые потоки. Но... потом… на мгновение, между разрывами в хмари, мне кажется, что на фоне снежной пелены, метрах в тридцати-сорока от нас, проступают какие-то серые фигуры, похожие на людей.

Фигуры стоят и не двигаются.

Нечёткие. Размытые. Они напоминают призраков.

Это точно не может быть естественным образованием, вроде ледяного заструга, волею случая получившего такую форму.

И они, будто наблюдают за нами!

Жидкий холод, о котором я уже позабыл, вновь пронзает меня насквозь, как копьём.

Бац!

И на меня накатывает леденящий ужас, как при встрече со сверхъестественным явлением, которому мой прагматичный разум отказывается дать рациональное объяснение.

Это чувство проходит за секунду. Я беру себя в руки и стараюсь думать, как ученый и врач.

— Я их вижу! — отвечаю я Бате, и мои губы замерзают, пока я их резко не разлепляю, ощущая во рту медный привкус крови.

Фигуры не пытаются к нам приблизиться. Они просто стоят, как статуи, и, сука, будто пялятся на нас!

— Сколько их? — хриплю я, не отрывая от них взгляда, уже их сосчитав.

Просто хочу проверить, видит ли Батя тоже, что и я. И не может ли это быть галлюцинацией.

— Три… или четыре, — Батя щурится. — Не пойму. Но они… не двигаются. Совсем! Замёрзли? Это, — кто-то из полярников со станции?

— Не думаю! — отвечаю я. — Ты видишь на них одежду? Они, точно голые! Не могли же люди забраться сюда без всякой защиты? При таком морозе, без КАЭшки, человек потеряет сознание уже через пару минут, а через десять у него начнется фибрилляция желудочков сердца. Оно перестанет качать кровь. Далее произойдёт остановка дыхания, наступит сосудистый коллапс и смерть! Даже если и допустить, что их сюда приволокли, то человек, погибая на морозе, инстинктивно примет позу эмбриона, чтобы согреться, а эти стоят на своих двоих!

Я делаю шаг в сторону. Продолжаю наблюдать за фигурами.

Они всё также стоят, не шевелятся, точно хотят посмотреть, что мы предпримем дальше.

У меня в голове возникает мысль. И её нужно проверить.

Я примечаю недалеко от себя ледяной заструг высотой метра в два.

Несмотря на окрик Бати, подхожу к нему. С трудом взбираюсь на эту горку и, поднявшись над низовым ветром, всматриваюсь вдаль, пока у меня на заболели глаза.

Чуйка меня не обманула. Дождавшись разрыва в сумраке, я замечаю, примерно в пятистах метрах от нас, а может быть и ближе, чернеющие квадраты и прямоугольники построек «Восточной» с башней буровой.

До станции, можно сказать, рукой подать. И эти существа решили нам показаться именно в тот момент, когда мы так близко подошли к «Восточной».

«Почему? — думаю я. — Навряд ли они хотели нас отпугнуть. Тогда бы они проявили себя раньше, чтобы сбить с курса. А так, они видимо решили убедиться, что мы точно дойдём до станции и не свернём с намеченного пути».

Хоп!

Едва я об этом подумал, я замечаю среди мёртвых строений «Восточной» красный огонек.

Он, то мерцает, то разгорается, то почти гаснет.

Сомнений нет, это горит огонь. Костёр или факел. Типа маячка. Ориентира для нас.

Вот только, кто его разжёг, черт возьми?! Если мы все здесь, а на станции, как нам казалось, никого не осталось в живых!

И, чтобы попасть на «Восточную» нам придётся пройти мимо тех фигур, которые стоят у нас на пути. А я понятия не имею, что это вообще такое и, что они реально задумали! Может быть это — ловушка, и, добравшись до станции, мы сами сунем головы в петли!»