Огонь набрасывается на меня, точно оголодавший зверь, который, наконец, дорвался до вожделенной плоти.

Холод уходит на второй, даже на десятый план. Меня реально бросает в жар только от одной мысли, что мне придётся решить судьбу человека, не имея на руках никаких доказательств, что он представляет реальную угрозу.

«Ладно, — говорю я сам себе, — подумаю об этом потом, а сейчас...»

Я делаю шаг к выходу и замираю перед распахнутым настежь люком. На секунду мне показалось, что там, снаружи, бурлит кипящий водоворот из снега и льда. И я должен нырнуть в него, как в бездну.

Сжимаю в руке нож, который сунул мне Зорин. Оружие приятно тяжелит пальцы и придаёт мне уверенности в своих силах.

Теперь у меня нет никаких сомнений, что Зорин в курсе того, что произошло на станции. Вот только, почему он решил раскрыться именно сейчас? Причем, сделал это так топорно. Буквально, действуя в лоб, без шансов отыграть всё назад.

Или же риск настолько велик, что он решил сработать на опережение событий?

— Эй! Док! Ты чего там застрял?! – орет мне снизу Кимчи, и его слова сразу же уносит ветер. — Давай! Спускайся!

Окрик корейца возвращает меня в действительность.

Я складываю нож, утопив лезвие в рукоять. Кладу его себе в карман. Скидываю вниз рюкзаки с припасами, и опускаюсь на колени.

Разворачиваюсь. Берусь двумя руками за стропу, и.… хоп!

Скольжу по ней вниз, и вот я уже стою на снегу, провалившись в него по щиколотку.

Ветер бьёт в лицо с такой силой, словно хочет свалить меня с ног.

Прикрываю глаза рукой от этого бешеного потока. Осматриваюсь.

Видимость не больше двух метров. Дальше только сплошная белая круговерть, будто мир закончился за этой снежной завесой.

И мы должны пройти сквозь неё, скользнув по самому краю, как по лезвию бритвы.

— Вы берете рюкзаки! — кричу я Бате, Деду, Илье и Павлу. — Мы тащим носилки. Потом, меняемся!

— Лады! — отвечает мне Батя, и подгоняет свою группу: — Давай! Налетай! Бери больше, кидай дальше!

Ребята разбирают рюкзаки. А я с Зориным, который даже не намекнул, что он мне сказал минуту назад, беремся за трубы носилок спереди. Со стороны головы Евгена, а Валек и Кимчи сзади, со стороны ног.

— Ну, вздрогнули! — командую я, и мы отрываем носилки от снежного наста.

— Пошли! — хрипло произносит Батя. Он идёт первым, держа в руке компас, и щурясь в попытке разглядеть хоть что-то, в этом ледяном аду.

Наших прежних следов уже нет. Усилившаяся метель давно все замела, и нам придётся просто идти в заданном направлении, надеясь, что мы точно выйдем на станцию.

А сделать это будет непросто.

Низовой ветродуй уже изменил рельеф Антарктиды, превратив её в неизведанную территорию. Там, где раньше была ровная поверхность уже выросли снеговые шапки, и нам приходится пробивать себе новую тропу.

Самое странное, что, когда мы шли к самолету, ветер дул нам в лицо, и я надеялся, что на обратном пути он будет бить нам в спину, и даже подгонять.

Ха! Накуси-выкуси!

Он снова лупит нам в лицо. Неожиданно меняет направление, и, как хороший боксёр, наносит удар то слева, то справа, в надежде отправить нас в нокаут.

Будто сама Антарктида восстала против нас, и хочет, чтобы мы остались здесь навсегда.

И мы прем сквозь снежную бурю с упорством стального механизма, понимая, что иного выхода нет, а длительная остановка равносильна смерти.

Так проходит несколько минут.

Десять.

Двадцать.

Впереди нас маячат спины ребят. Носилки прибавляют в весе каждую секунду, будто их всё время наполняют свинцом.

Каждый шаг нам даётся с боем. Мы проваливаемся в наст то по колено, то едва ли не по пояс.

Группа Бати старается утоптать снег, чтобы нам было проще нести Евгена. Но поверхность обманчива, и там, где она выдерживала вес одного человека, четвёрка с носилками превышает её несущую способность.

Ноги утопают в снегу, как в болоте. Руки дрожат от напряжения. Носилки ощутимо парусят на ветру, и пару раз их едва не опрокидывает.

Все мы тяжело дышим. Надсадно. С хрипом и клокотанием в горле. Если никто из нас не заработает себе горную болезнь с последующим отеком легких и смертью, то это можно будет считать неслыханной удачей.

Идём.

Иногда мы тащим носилки, как волокушу по снежным буграм. Скользим. Оступаемся. Едва ли не падаем и снова упрямо пробиваем себе дорогу вперед, на «Восточную».

Я не вижу лицо Евгена за низко натянутым на него капюшоном КАЭшки. Только надеюсь, что его не закидало снегом, и он всё ещё жив.

Считаю про себя шаги, чтобы, примерно, прикинуть, сколько мы уже прошли.

По моим расчетам, от станции нас отделяет не больше двух километров. Мы уже прошли метров триста-четыреста. Еще немного, и мы поменяемся местами с четвёркой Бати.

Тогда мы пойдем впереди и потащим рюкзаки, а я буду выбирать направление.

Так мы проходим еще метров сто. Ничего не меняется. Все тот же унылый пейзаж, где все похоже друг на друга, как две капли воды.

Тусклый солнечный диск, который практически не видно из-за метели, уже клонится к горизонту и вскоре Антарктиду поглотит тьма.

Причем, в отличие от Большой земли, ночь здесь на наступает резко и внезапно, словно кто-то плеснул на небо черной краски, которая быстро заполоняет всё вокруг.

«Если мы не дойдем до станции до темноты, — думаю я, — то это станет билетом в один конец. На «Восточной» не горят фонари и прожектора. В сумерках, да ещё в такую бурю, станция превратится в призрака, которого можно будет искать до скончания времен, если мы только не выйдем прямо на неё».

В этот момент, ко мне наклоняется Зорин, и, прямо на ходу, кричит мне в ухо:

— Ты уверен, что он ведёт нас в правильном направлении?

Его слова пожирает ветер, и я знаю, что Кимчи и Валек его тоже услышали, а вот Батя нет.

— Как дойдём, так и узнаем! — кричу я ему в ответ.

— Ты бы лучше сам нас вел! — неожиданно говорит мне Зорин. — А то, мало ли, куда он нас притащит!

— А что, — парирую я, — компас уже не работает?

— Кто его знает! — уклончиво отвечает Зорин, и, мне думается, что он играет в игру со смертью, поставив на карту свою и наши жизни, только бы провести некий эксперимент, цель которого знает только он.

«Интересно, — размышляю я, — а может ли Батя, если в нем сидит нечто, реально вести нас не туда? Для чего? Чтобы мы погибли? Какая с этого выгода этому организму? Если мы замёрзнем насмерть по дороге на станцию, то навряд ли нас потом вообще найдут. А значит, это существо не попадёт на континент. А любому вирусу нужен носитель. Носитель, который проживёт достаточно долго, чтобы заразить других. Ведь, если заражённый умрет быстро, вирус не успеет распространиться на большую территорию. Что-то здесь не сходится. В этом уравнении слишком много неизвестных, чтобы прийти к верному решению. И, поэтому...»

— Батя! — что есть мочи кричу я, дав моей четверке команду остановиться.

Он оборачивается. Смотрит на меня.

Мы держим носилки с Евгеном навесу, иначе, поставь мы их на наст, его бы сразу же замело снегом.

Батя к нам подходит. Его маска превратилась в ледяную личину, из-под которой только блестят глаза, я никак не возьму в толк, что меня в них напрягло.

Дед, Павел и Илья тоже встают, как вкопанные. Ждут, что будет дальше.

— Чего тебе? — недовольно спрашивает меня Батя. — Нужно вас сменить?

— Неа! — я мотаю головой. — Как думаешь, — я захожу издалека, — далеко нам ещё?

— Четверть пути уже должны были пройти, — отвечает мне Батя, прикрыв рукой компас, — мы идём все время на север. Скоро выйдем точно на станцию.

— Уверен? — в моем голосе сквозит сомнение.

— Уверен! — цедит Батя.

Я задумываюсь:

«Как проверить слова Бати? Поверить ему на так? Это — не в моих правилах!»

— Дай, посмотрю! — выдаю я, скосив глаза на компас.

Как говорится, тут без вариантов. Если он не даст мне компас, то это означает, что Бате есть, что скрывать. А если даст, то я сразу пойму, а туда ли мы идем.

— Накой он тебе?! — упирается Батя, и для меня всё становится ясно.

Вместо ответа я перевожу взгляд на Деда и кричу ему:

— Подмени меня!

Дед подходит. Я передаю ему носилки, а сам, уже вплотную, подхожу к Бате.

Поравнявшись с ним, я ему жёстко говорю:

— Отойдем, потолкуем, с глазу на глаз!

Он мне кивает, и мы с ним чуть отходим от основной группы, чтобы ребята нас не слышали.

— Компас! — я протягиваю руку. — Давай, я сказал!

Батя задумывается, а затем, явно нехотя, отдает его мне.

Я смотрю на него и.… вижу, что стрелка компаса дёргается. Сначала она, колеблясь, как припадочная, уходит вправо. Останавливается, затем идет влево, и цикл повторяется.

Это не похоже на магнитную аномалию. Стрелка компаса будто живёт и существует сама по себе, хотя в её поведении и прослеживается некая закономерность.

— Чего ты нам раньше не сказал?! — ору я шепотом на Батю. — Мы уже столько прошли! А куда, хер его знает!

Батя молчит, точно переваривает мои слова, а затем выдаёт такое, отчего я начинаю сомневаться в его адекватности:

— Мне казалось, — начинает он, — что я слышал зов.

— Зов? — переспрашиваю я. — Что за зов?

— Станции! — выпаливает Батя. — «Восточная» звала меня к себе, и я шёл точно на неё, как на свет маяка. Поэтому, компас мне был и не нужен!

— Ты что, спятил?! — злюсь я. — Ты же понимаешь, что жизни восьми человек зависят от того, дойдем мы до станции или нет?! Мы не можем полагаться только на твои ощущения! Нам нужен точный маршрут, а не догадки!

— Вот! — вместо ответа, Батя поднимает указательный палец правой руки вверх, поворачивает голову, точно к чему-то прислушивается, и тихо произносит:

— Глеб, ты слышишь это?

— Я ничего... — цежу я, — не слышу, кроме свиста ветра! Очнись! — я, плюнув на конспирацию, трясу Батю за плечи. — Нам нужно идти! Живо! Мы замерзаем!

Но Батя, точно выпав из этого мира, продолжает:

— Они зовут нас, Глеб! Там, на станции! И говорят с нами!

— Кто, млять?! — уже ору я. — Кто с тобой говорит?

— Они! — отвечает Батя, а затем говорит, что-то уже совсем шизофреническое:

— Лёд все слышит, а значит, слышат и они!

Бах!

Я прибегаю к последнему и проверенному средству.

Пробиваю Бате хук справа. Наношу ему не очень сильный, но точный удар в челюсть, отчего он теряет равновесие и падает в снег.

— Стоять, я сказал! — пресекаю я первую реакцию Павла и Ильи, которые бросились на помощь своему командиру, и они замирают. — Это было необходимо сделать, чтобы он пришел в себя!

— Глеб! Ты чего? — спрашивает меня Дед.

— Потом объясню! — огрызаюсь я.

— Поднимайся! – я нагибаюсь и протягиваю Бате руку.

У меня не было намерения его вырубать, тем более сейчас, когда каждый человек на счету, а потерять сознание здесь — в этой ледяной пустыне — смерти подобно. Но прочистить Бате мозги было необходимо. Так сказать, встряхнуть его, как следует, несмотря на субординацию.

В этот момент я ловлю себя на мысли, что я ошибся в психологических портретах группы. Я думал, что самым слабым звеном у нас окажется Валёк, с его вечным нытьём и суматошностью, а вот, на тебе! Батя отъехал первым. Хотя, это, — ещё не точно. И есть вероятность того, что это — обычный психологический срыв, из-за последствий авиакатастрофы и экстремальных условий, в которых мы оказались. Но, есть одно «НО». Это также может быть и влияние, чего-то стороннего. Чего-то живого, что теперь сидит в нас, и в каждом, кто оказался на «Восточной»!

— Вставай! — я всё ещё протягиваю руку Бате, который не торопится подниматься, и его, постепенно, заметает снегом.

Батя, как-то странно на меня смотрит, и, только в этот момент я замечаю, что у него меняются глаза. Я вам уже говорил, что минуту назад меня напряг его взгляд, и, вот только теперь я понял, что именно мне не понравилось.

Его глаза, они были пустыми, как бы стеклянными. Это было заметно даже в маске, занесённой снегом. А сейчас, его взгляд прояснился, словно он стал сами собой, и нечто его отпустило.

Батя, очень медленно, протягивает мне руку, и я, рывком, поднимаю его из снега.

Он отряхивается. Дышит хрипло, будто задыхаясь, жадно ловя ртом воздух.

— Ты… Что это было, Глеб? — спрашивает он меня. — Зачем ты меня ударил?

— Затем, — отвечаю я, — чтобы ты пришёл в себя! Ты говорил, что тебя, кто‑то зовёт на станции. Что и она зовёт тебя. И, что лёд всё слышит. Ты это серьёзно?

Батя моргает. Лихорадочно трёт лицо рукой, сбивая с маски ледяную корку.

— Я… — он запинается. — Я и правда это слышал. Или… думал, что слышал. Как будто у меня в голове поселился голос. Такой, тихий, почти неразборчивый. Он мне говорил: «Иди сюда! Сюда! Мы ждём тебя! И мы тебе поможем! Видеть сквозь лёд!». И мне казалось, что я точно знаю, куда нам идти. Что я вижу путь в виде тропы, которая разматывается перед мной, как бесконечная нить. Прямо по снегу!

Я внимательно смотрю на него.

— Батя, — я говорю медленно и чётко, чтобы он меня понял, — это, не голос станции! Это, — что‑то другое! Что‑то, что влияет на нас. Ты же помнишь, что произошло на «Восточной», когда мы сюда прилетели?

— Да, — кивает мне Батя, — один полярник убил другого, а потом сжег себя и труп у своих ног.

— А теперь, ты сам это почувствовал! — я сжимаю его плечо. — И это означает, что оно, всё ещё там. На станции. И оно пытается нас контролировать!

Батя тяжело выдыхает:

— И мы прём туда, как мотыльки летящие на свет! Но это же — чистое безумие, Глеб!

Слова Бати не лишены смысла. Представьте, что в разгар эпидемии бубонной заразы, вам бы предложили искать спасение в чумном бараке? Ну, чтобы вы подумали, и куда бы послали такого человека? То-то же! А вот мы сейчас, делаем нечто аналогичное. Прём на «Восточную», хотя там нас может подстерегать смерть. Но и здесь, — на открытом пространстве, нас тоже ждёт смерть. Причём, стопроцентная. Так сказать, гарантированная. Поэтому, всё, что нам остаётся — это переть вперёд с упорством бульдозера, а там, как карта ляжет. Пан или пропал!

— А ты можешь предложить нечто иное? — говорю я Бате.

— Нет, — он мотает головой.

— Тогда… — слово застывает у меня в глотке, будто его туда забили кувалдой, едва я догадался, почему эта тварь внутри Бати так себя ведёт.

Это существо учится. Всё время, без остановки. Оно нас изучает. Наши мысли, поступки, и делает из этого выводы, чтобы улучшить свои навыки.

«Чтобы лучше нас имитировать! — заканчиваю я свою идею.

— …Значит, компас… — слова Бати доносятся до меня, как из тумана, будто это уже я выпал из реальности, и вернулся в настоящее, не услышав начала предложения, сказанного Батей.

— Чего? — переспрашиваю я.

— Ну, я думал, — начинает Батя, — всё это произошло из‑за магнитной аномалии. Но, что если, это было неким влиянием на меня на расстоянии?

— Точно! — я киваю. — Ты шёл не на станцию! Ты шёл туда, куда это нечто хотело, чтобы ты направился!

Батя застывает, а затем произносит:

— И, куда же?

— Не знаю, — честно отвечаю я.

Мы с ним замолкаем. Ветер воет, и кидает нам в лицо ледяное крошево. Позади, держа носилки с Евгеном, переминаются с ноги на ногу Дед, Зорин, Валёк и Кимчи. Павел и Илья тоже ждут наших решений.

— Что будем делать, Глеб? — наконец, спрашивает у меня Батя. — Вдруг, мы ходим кругами? Представь, что мы, вместо станции, выйдем к самолёту?

Ветер усилился и нам уже приходится орать друг другу на ухо, для того, чтобы понять, что мы говорим.

— Есть один способ, — наконец, отвечаю я, немного подумав, — и других вариантов у нас нет!