РИММА КОВАЛЕНКО

А ВОЙНА БЫЛА РЯДОМ

Повесть

Римма Михайловна Коваленко родилась на Гомельщине. Окончила отделение журналистики БГУ им. В. И. Ленина. Работала в «Мінскай праўдзе», «Пионерской правде», «Литературной газете», «Литературной России». Автор романа «Хлеб на каждый день», сборников рассказов «Свой человек Зойка», «Как было — не будет». «Зимние яблоки». «Хоровод».

Живет в Москве.

1

Регина явилась из прошлого летним вечером, когда я о ней уже много лет не вспоминала. Была на даче у друзей, шла зеленой улочкой к электричке и вдруг из-за забора:

— Я выбью из тебя дурь, я научу тебя вовремя являться домой. Что стоишь? Будешь ночью носить воду и поливать, если целый день тебя нет. Все работают, а она, видите ли,— княжна Плеплевская!

Девочка лет двенадцати застыла у калитки и не спешила приближаться к матери. А та стояла у крыльца, в конце узкой асфальтовой дорожки, и, не видя улицу из-за деревьев, не знала, что за ней наблюдают. Княжна Плеплевская! Неужели это знак, весточка от Ретины? Очень долго я жила в уверенности, что найду ее, куда только после войны не посылала запросов. Но нигде никто не знал о ней ничего. «К сожалению, мы вам не можем сообщить, где сейчас находится Плеплевская Регина…», и называли новый адрес, куда мне стоило обратиться. Когда эти адреса стали повториться по третьему, по четвертому разу, я перестала ее разыскивать.

Женщина пошла навстречу дочери, девочка тоже сделала несколько шагов вперед и вдруг ловко прошмыгнула мимо матери. Наверное, в эту минуту женщина увидела меня и упустила дочку.

— Простите, пожалуйста, вы сейчас сказали «княжна Плеплевская». Откуда вы знаете эту фамилию?

Женщина была еще молодая, из тех дачных владелиц, которые все выходные с утра дотемна проводят в тяжких трудах. Она глядела на меня, ничего не понимая, и выражение ее лица говорило, что она не знает, как ей быть: вникнуть в то, о чем я спрашиваю, или сразу рассердиться.

— А что такое? — спросила она без всякого дружелюбия.

— Дело в том, что я долгое время разыскивала человека по фамилии Плеплевская.

Женщина задумалась.

— Нет, здесь таких нет.

— Я не про то, что именно здесь. Вы сейчас сказали дочке — княжна Плеплевская. Откуда вам известна эта фамилия?

Женщина пожала плечами и объяснила:

— Это я ее ругала. Бегает целый день неизвестно где. Давали на работе путевку в пионерский лагерь, так что вы — на коленях не упросишь. Я ей сказала: останешься дома — будешь работать. Как же! Усвистит с утра — вот и вся ее работа…

Женщина настраивалась на дружелюбный лад, готова была поговорить, но мне надо было поскорей узнать о Плеплевской.

— Я вас очень прошу, вспомните, откуда вы знаете эту фамилию. Вы же не придумали ее. Откуда-то она вам известна.

Женщина опять дернула плечами, вопрос ей не нравился и мой умоляющий тон тоже.

— Это просто поговорка такая,— наконец сказала она.— Ну вроде как неженка или принцесса на горошине. Это у нас так еще бабушка говорила, потом мама, а теперь вот и я.— Она, видимо, что-то вспомнила улыбнулась.— Тоже вот так весь день пробегаю, приду вечером виноватая, а бабушка на весь дом: смотрите, явилась княжна Плеплевская, пожаловала. Мы тогда эту дачу только строили, работы, хлопот было — с сегодняшним днем не сравнишь… А вы, значит, Плеплевскую ищете?

— Нет, нет, уже не ищу.

Я давно уже не верила, что найду свою пани Плеплевскую. Когда в 1951 году после Первого Всепольского конгресса Лиги женщин к нам в страну приехала группа его делегаток, я услышала по радио фамилию — Плеплевская. И не только фамилию. Ее звали Региной. В годы войны она сражалась в отряде Армии Людовой, созданной на территории ее страны подпольной Польской рабочей партией. Я не смогла с ней встретиться в Москве. А в письме, которое она мне прислала в ответ, была фамилия Палиевская. Потом, еще лет через пять, ожила моя надежда. В редакцию, где я работала, прибыли гости, журналисты молодежной польской газеты «Штандар млодых».

— Помогите найти Регину Плеплевскую из Белостока,— обратилась я к ним.

И опять было письмо. Мои польские коллеги нашли Плеплевскую Регину родом из Белостока. Она работала директором лицея, с фотографии на меня смотрела красивая немолодая женщина, но это была не моя, другая пани Плеплевская.

А сейчас на дачной улице женщина поставила последнюю точку в моем ожидании. И чего я ждала? Что объявится, возникнет из небытия пани Плеплевская? Но такой и не было никогда на свете. Была придуманная девочка из сказки: неженка, принцесса на горошине, княжна. А моя пани Плеплевская была живой девочкой по имени Регина. Ей исполнилось двенадцать лет, и она была паненкой, а не пани. Как же мне не пришло в голову, что Плеплевская всего лишь ее домашнее прозвище, точно такое, каким спустя много лет в дальней стороне наградила свою дочь незнакомая женщина.

В жизни много бывает встреч. Да что там — много. Вся жизнь состоит из встреч с кем-то и с чем-то. То встретишься с человеком, то с бедой или радостью, то с будущим, то с прошлым. В тот вечер из-за дачного забора ко мне вышло навстречу мое прошлое. И не только мое. Нет такого прошлого, которое принадлежало бы одному человеку или двоим. Даже похороненная, оставшаяся в прошлом любовь — это история не только двух сердец; в отсветах ее костра можно разглядеть и много других сердец — добрых и злых, щедрых и завистливых. Нет у человека прошлого, сотворенного им одним, свободного от многих обстоятельств и самого времени.

В детстве, как и всем, мне никогда не приходило в голову, что прожитый день — это навсегда ушедший день. Прошлое было маленьким, стояло рядышком и не было потребности сказать кому-нибудь: а помнишь?.. Все, что помнила я, было просто знанием, и это знали все. Знали, что покорен Северный полюс, что Стаханов самый лучший рабочий, а Любовь Орлова самая красивая артистка. И еще все знали, что я неродная дочь командиру саперного эскадрона Василию Шмелеву. Он мог бы жениться на красавице, потому что сам был красив, а женился на какой-то деревенской да еще с ребенком. Поступок отчима, который взял в жены мою мать, стал как бы моей виной. Я никогда не бежала ему навстречу, как другие дети к своим отцам, сжималась, как от беды, и немела, когда кто-нибудь спрашивал: ты чья?

Мать только родом была деревенской, мы жили в городе, когда в нашей жизни появился Василий. Широкие красные лампасы на галифе, казакин с мелкими складочками сзади под ремнем. Однажды он к нам пришел в бурке и напугал меня: вышел из нее, как из черной косматой палатки, а она так и осталась стоять на полу. Теперь я знаю, что он любил мою мать, потому что любил и меня. Гладил своей теплой рукой меня по голове, говорил матери: «Худенькая она, давай ей рыбий жир». Наверное, тогда в моей душе впервые проклюнулась благодарность: из памяти выпало многое из тех первых дней, когда он появился, а его легкая ладонь на моей голове и «рыбий жир» запомнились.

Отчим был родом с Урала, из рабочей семьи, довольно хмурый на вид и скупой на слово. На каком жизненном повороте занесло его в казачий полк, этого уж я никогда не узнаю. Но в тех копиях документов, которые мне прислали через двадцать лет после воины из военного архива, говорится, что он служил в полках 4-й Донской казачьей имени К. Е. Ворошилова дивизии, которая была ядром легендарной Первой конной армии. До 1931 года дивизия дислоцировалась в Ленинградском военном округе в городах Гатчина, Петергоф, Детское Село. В 1932 году она была переведена в Белорусский военный округ. И я вспомнила рассказы отчима о Ленинграде, о тех местах, где он служил, где были казармы из красного кирпича, огромные манежи — там до революции располагались царские отборные конногвардейские полки. Он рассказывал об этом не мне, а матери, но я слушала и видела, как покинули казаки свои замечательные казармы и конюшни и по приказу прискакали в чистое белорусское поле.

— Теперь уже здесь все не то,— говорил матери отчим,— теперь и представить себе невозможно, с чего мы у вас начинали.

«У вас» — это в Белоруссии, на нашей с мамой земле. Мама обижалась вслух, а я молча ее поддерживала.

— Ну и сидели бы под своим Ленинградом, никто вас сюда не звал,— говорила мама задиристо.

— У тебя не спросили? — усмехался отчим.

— У меня.

Отчима смешило такое ее самолюбивое отношение к своему краю. Еще в полках Первой конной он привык, что родина всех, кто воевал с ним рядом, это та земля, которую они освобождают. Он понятия не имел, что белорус привязан к своей земле больше, чем к другой, а казах к своей. Люди у него не делились на белорусов, украинцев, а на своих и чужих, как у нас, детей,— на белых и красных. А у мамы слезы выступали на глазах, когда он, бывало, в шутку затрагивал ее белорусскую речь.

— Конечно, забыли у тебя спросить, где размещать дивизию. Ты же вумная, как вутка.

— «Вутка»! — Мама хваталась за сердце.— Ты где это слово взял? Сам придумал или кто подучил?

Отчим сдавался. Он был из той, может быть, уральской, а может, вообще особой мужской породы, которая женщину воспринимает как бы «при мужчине». Поэтому и не спорил с ней всерьез и к неправым ее выпадам относился снисходительно. Но тем не менее побаивался ее. Я помню, как, увидев из окна идущую домой мою маму, он бегал по комнате, размахивая газетой, выгонял табачный дым в форточку. Курить она ему запрещала.

Никогда бы не вспомнился мне этот спор матери и отчима о перемещении казачьей дивизии из-под Ленинграда в Белоруссию, если бы через много лет после войны не написал ее бывший комдив книгу. Одну из самых замечательных книг о нашей армии и Отечественной войне. Ее автор, Г. К. Жуков, более четырех лет командовал 4-й Донской казачьей дивизией. И он рассказал, как трудно начинали свою жизнь на новом месте в Белоруссии казачьи полки. И как солнечный луч из того времени, проникли в мое сердце строки, что из всех полков, которые он осматривал, знакомясь с дивизией, наш 21-й был самым лучшим.

Двадцать первый казачий полк стоял в пяти километрах от небольшого города, а сам городок считался приграничным. Все мои международные познания того времени были связаны с границей. Граница была чертой, которую никто не мог перешагнуть и которую охраняли пограничники. Черта делила мир на две части — нашу и чужую, буржуйскую. Мы жили на своей стороне и знали, что она самая добрая, справедливая, а потому и самая непобедимая. Эту непобедимость мы чувствовали изнутри, потому что были детьми красных командиров. И доброту мы тоже чувствовали изнутри, потому что родились, когда Советская власть уже не только укрепилась, но и отпраздновала свое первое десятилетие. Тогда все было молодое: и страна, и родители наши, и мы сами. Только мир, лежавший за чертой границы, был старым.

Пограничники, пехотинцы, танкисты — мы знали не только их форму и цвет петлиц. Мы знали большее: даже кавалеристы ни в какое сравнение не идут с казаками. На всех соревнованиях и в манеже, и под открытым небом наши казаки доказывали это. И еще были парады, летом, когда военные части возвращались с маневров. Лошади опускали свои копыта не на булыжники, а на живой ковер из георгинов, роз и веток жасмина — это были цветы, брошенные под ноги двадцать первому казачьему полку, открывающему парад. И еще этот полк был домом. У парадного подъезда этого дома — высокие ворота и будка с часовым, а в узком командирском бараке — две комнаты с кафельной печкой до потолка, с картой мира напротив дивана, с письменным столом и еще другим, за которым ели, с папахой отчима на стуле у двери. Если бы командиры служили на одном месте и никуда их не переводили, а, главное, если бы не было войны, этот дом стал бы моим отчим домом. Я любила бы его всю свою жизнь, уезжала бы и снова возвращалась. Но была война, и я не знаю ни одного своего сверстника, у которого сохранился бы отчий дом.

Чтобы ученики первых четырех классов не болтались по школе в ожидании, когда у старшеклассников закончатся пятые и шестые уроки, и вообще, чтобы избавить младших от ежедневных поездок в город, женсовет нашего полка организовал начальную школу в Доме Красной Армии. Для этих четырех классов набралось всего пятнадцать учащихся, и учить их всех должна была одна учительница. Мама моя сразу отвергла эту школу.

— Будешь ездить в город,— сказала мне.— Ломоносов пешком учиться ходил и большим человеком стал. И ты не развалишься.

Ломоносов сопровождал все мое детство, давил меня, жал, торчал перед глазами недосягаемым примером. Ломоносов, когда был мал, не заглядывался на других детей, кто в чем одет, кому что купили, он ходил в лаптях и был выше всех. Он на экзаменах всех богатеньких детей затыкал за пояс. А когда ему одна купчиха дала пятачок, он не побежал его тратить, потому что знал — проешь пятачок на конфетах, а потом на хлеб не будет. Это был мамин Ломоносов, на корого она навешивала все добродетели и мечтала постепенно перевесить их на меня. Волосы у меня были светлые: там, где выбивались из косички, кудрявились, и мама при соседках, при других детях приказывала мне: «Ну-ка, повернись спиной. Посмотрите на нее сзади — вылитый Ломоносов!»

Ездить в школу со старшими школьниками было тяжело. Они глядели на меня как на принудительный довесок к своей жизни, и если мама утром усаживала меня в кузов поближе к кабине, просила, чтобы после уроков они не уезжали без меня, то что-то этих старшеклассников принуждало все делать наоборот — сгонять меня с места, уезжать после уроков, не дождавшись. Особенно не давали жить два воспитанника полка — Витька Шиян и Павел Умелов. В школе они были переростками, учились в пятом классе, а в своем эскадроне, среди красноармейцев — самыми младшими. И эти перепады действовали на них пагубно, они были самыми настоящими хулиганами и в школе и в части. Полковые мальчишки заискивали перед ними, что-то им постоянно давали, откупались, девочки хихикали и тоже заискивали. Короче говоря, Витька и Павел царствовали, а я, первоклассница, чем-то рушила это придворное холуйство, и они взъелись на меня. Я не помню уже, что это были за слова, что я им отвечала, но однажды, зимой, они на полном ходу выкинули меня из машины в снег, следом портфель, и я поняла, что дальше будет еще хуже. Попроситься в школу при Доме Красной Армии — об этом и думать было нечего, мама тут же вспомнит Ломоносова — он бы не поменял настоящую школу на ту, где учиться поближе и полегче. А пожаловаться на то, что меня заедают в машине, я никому не могла. Спас Коля Хомов, мой сосед по парте. Он жил недалеко от нашей части, в поселке, часто болел, и учительница иногда просила меня зайти к нему, узнать, когда он появится в классе. И вот этого Колю Хомова я выставила впереди себя, как щит: мне надо заходить за ним, а то он сам не ходит, пропускает уроки, даже когда не больной. Я стала уходить из дому на час раньше, заходила за Колей, и мы шагали по длинной зимней дороге, и когда приходили в город, то там уже было светло и у почты стояла наша полковая машина, которая, доставив старшеклассников, увозила с обратным рейсом газеты и письма.