Все это время Мэгги, видимо, держала слово «не испытывать на нем своих чар». Исполнить обещание было легко, ведь она понятия не имела, как его нарушить. Но с мыслью, что ей еще придется развивать доставшиеся ей способности (если такие у нее были), она взялась экспериментировать. Мешало ей полное невежество и смутное отвращение к таким делам. За последние годы она все больше склонялась к здравому смыслу, реальной жизни, естественным наукам. Если не считать полустершихся воспоминаний о бабушке Эбигайль, собственных сомнительных достижений в паранормальном в ранней юности и слишком простодушной веры кое-кого из знакомых, у нее не было причин верить в «оккультное».

Мэгги стала посещать спиритические сеансы, еженедельно проходившие по соседству. Она попробовала испытать медиума, попросив ее вызвать погибшего брата. Результат вышел не вполне отрицательным, но слишком двусмысленным, чтобы удовлетворить острый ум Мэгги. С другой стороны, ее невольно поразил тот факт, что медиум сразу встретила ее как коллегу и сказала, что ей надо «спешно учиться применять свои силы, не то будет поздно». Однако Мэгги с каждой неделей проникалась враждебностью к эмоциональной атмосфере сеансов. Попади она на эти встречи, когда характер еще не сложился и влияние бабушки не ослабло, она бы без сомнений приняла «слишком человеческие» сообщения покойных, нарочито загадочные пророчества, незатейливые советы, которыми наделяли мятущихся или попавших в беду простодушных зрителей. С другой стороны, столкнись она со спиритизмом в период бунта против старых обычаев и ценностей, она бы презрительно отмахнулась, как от явного шарлатанства. Теперь же, под влиянием осторожной критики, которую Виктор адресовал старым и новым суевериям, в смятении от их таинственных отношений, Мэгги не могла ни принять, ни отвергнуть, а пребывала в мучительных сомнениях. Ей казалось, что на этих сеансах порой происходит нечто реальное и неординарное, но куда чаще все происходящее легко объяснялось совпадением или жульничеством.

Однажды медиум давала сеанс «психометрии». Получив от участников какой-нибудь личный предмет: перчатку или платок – она, подержав его в руках, сообщала что-либо о характере или обстоятельствах жизни владельца. Мэгги принесла карандаш, который Виктор раньше носил в кармане. Медиум помолчала, держа его в руках, а потом, перейдя с убаюкивающе сладкого тона на отрывистый и тревожный, проговорила: «Тут что-то странное, что-то за пределами моих сил. Этот человек… ну, он больше чем человек, чем обычный человек, но что-то раздирает его на части. Он нуждается в помощи. Однако он горд. Помоги ему сейчас же, даже если он слишком горд!» Помедлив, медиум поспешно вернула карандаш, сказав: «Возьми его. Мне страшно!» Такая реакция, естественно, впечатлила и встревожила Мэгги. Но последовавшая за тем весьма эмоциональная сцена с излитием эктоплазмы изо рта медиума пробудила в ней отвращение и скептицизм. Кое-кто их присутствующих под впечатлением этой сцены оказался на грани истерики. Что-то подтолкнуло Мэгги встать и схватить струю «эктоплазмы», оказавшейся полоской креповой ткани. Произошел скандал. Медиум гневно утверждала, что «молодая ведьма» воспользовалась своими силами, чтобы подменить настоящую эктоплазму крепом, и что сама она серьезно пострадала от потери части своего физического существа. Затем медиум с воплем впала в кому. Большинство присутствующих это убедило, но Мэгги не сомневалась, что женщина играет роль и подсматривает из-под век. Больше она на эти сеансы не ходила.

Зато она стала экспериментировать сама. В столовой гостиницы, концентрируя волю на обедающих постояльцах, она пыталась вынудить их обернуться к ней, или чихнуть, или сменить настроение. Порой ей выпадал поразительный успех, но чаще ничего не выходило. Нельзя было исключить, что успех этот мнимый.

Среди постояльцев была одна грустная и замкнутая старая дама. Мэгги решилась научить ее разговаривать с людьми и радоваться жизни. После недельной сосредоточенности на «пациентке» Мэгги с радостью заметила, что старушка с явной заинтересованностью поглядывает на соседей. На следующий день та завязала беседу с сидящей за соседним столиком молодой женщиной. Видимо, разговор вышел приятным, потому что с тех пор они обедали за одним столиком и не испытывали недостатка в темах для разговора. Такая примечательная перемена существенно убедила Мэгги в ее паранормальных способностях. Но убежденность снова пошатнулась, когда она подслушала слова «пациентки» о назначенном ей новом лекарстве, которое произвело чудесное действие на двадцать лет омрачавшее ей жизнь несварение желудка.

Еще среди постояльцев был мрачный, очень немолодой мужчина, который слишком много пил, а больше, кажется, ничем не занимался. Памятуя о Викторе, Мэгги сочла его весьма подходящим объектом эксперимента, потому что он, как она для себя сформулировала, был «сбившимся с пути порядочным человеком». Главной ее целью было найти способ «будить» людей, выводя их к самому ясному и восприимчивому уровню, на какой те были способны. Обучившись этому искусству, она сумела бы помочь Виктору навсегда обуздать Чурбана.

Мэгги совсем не была уверена, что обладает хоть какими-то силами, но если они и были, то состояли, кажется, в том, чтобы направить внимание «пациента» на нечто в пределах его видимости, но остававшееся до сих пор незамеченным.

Новый опыт начался с того, что Мэгги направляла внимание пьяницы на окружающие предметы: освещенный солнцем букет нарциссов в вазе; изящное достоинство, с каким вышагивал по полу кот, отношения обедавших за соседним столиком матери с маленьким сыном, бодрая рябь болтовни двух французов с дальнего конца столовой, вовсе не бросавшееся в глаза выражение святости, сквозившее порой в утонченных манерах молодой соседки старой дамы. Через несколько дней Мэгги показалось, что она добилась некоторого успеха. Далее она попробовала склонить внимание пациента к мнению о нем других постояльцев, заботливо отбирая тех, кто не питал к нему отвращения и не презирал, а сожалел, что такой привлекательный, состоятельный человек катится по наклонной дорожке. Через несколько дней ей показалось, что тот проводит в баре меньше времени. Затем он совсем отказался от спиртного. Мэгги уверилась, что эксперимент закончился успехом. Но однажды она услышала разговор своего «пациента» с кем-то, невидимым ей. Он серьезно говорил: «Вы спасли меня просто тем, что вы есть. Если вы мне откажете, я снова покачусь в пропасть». Мэгги стала слушать. Голос утонченной молодой женщины отвечал: «Уверяю вас, так не годится. Я вас совсем не знаю, я не собираюсь выходить за вас ради ваших денег, и я вас не спасу. Вам придется самому себя спасать. Прошу вас, дайте пройти». Послышался шорох, и Мэгги поспешно отступила. Позже, подавая на стол, она подслушала обрывок разговора молодой женщины с ее старой подругой.

«Я разве что улыбнулась ему, не более того, а теперь он вообразил меня ангелом-хранителем». И этот результат оставил Мэгги в сомнении, обладает ли она «колдовскими» силами: но все вместе подталкивало ее продолжать опыты. Ей казалось, что она развивает свои способности в том самом направлении, какое нужно, чтобы помочь Виктору.

Когда стало ясно, что поток писем от Виктора иссяк, Мэгги сочла себя свободной от обязательства не влиять на него и направила приобретенное умение на усиление Виктора бодрствующего против его сонного «я». Но этот опыт был труднее других, потому что Виктора не было рядом. Она не могла знать, как он реагирует, если реагирует вообще. Вообще-то она большей частью возлагала надежды на попытки передать Виктору образ своего лица и воспоминания о самых вдохновляющих их беседах. Для этого она урывками задерживалась перед зеркалом, чтобы сформировать и переслать как можно более точный образ.

Между тем ее тревога и нетерпение нарастали. Наконец Мэгги решилась отправиться в городок, где жил Виктор, и найти его адрес – хоть и понимала, что тем скомпрометирует и себя, и его. То, что она услышала от его квартирной хозяйки, внушало большое беспокойство.

Я расскажу об этом так, как услышал от Виктора в Лондонской гостинице. После последней встречи с Мэгги приступов у него больше не было. Он усердно практиковал свою новую «технику» и старался не перенапрягаться. Со временем он уверился, что твердо стоит на ногах, и немного утратил осторожность. Под конец семестра он побывал на «собрании», устроенном студентами в отдаленном городке. По такому случаю, чтобы влиться в компанию, он отступил от временного обета трезвости и позволил себе порядочно пива. Я уже упоминал, что бодрствующий Виктор был мало подвержен опьянению. Однако в тот раз он ощутил легкий хмель. Больше он не стал пить. Неизвестно, спиртное ли вызвало катастрофу, или тяжелый чемодан, упавший с багажной полки ему на голову на обратном пути и на мгновенье оглушивший. Домой он вернулся очень усталым, с раскалывающейся головой. И сразу лег в постель.

На следующий день он проснулся «Чурбаном». Он ничего не помнил с тех пор, как стоял у алтаря с Эдит два года назад. Очнулся же он среди бела дня в совершенно незнакомой и довольно бедной спальне. Под подушкой нашел свои наручные часы. На них было двадцать минут одиннадцатого. Он вскочил с кровати, ничего не понимая, голова гудела. На стуле лежала одежда, кое-что было ему знакомо. На туалетном столике обнаружилось немного мелочи, бумажник, карандаш и ручка и другие, большей частью знакомые вещи. Он накинул знакомый халат, куда более поношенный, чем ему помнилось, и открыл дверь, за которой оказалась явная «гостиная меблированных комнат». В камин недавно подложили дров. Стол был накрыт для одного, столовый прибор не тронут. Рядом с тарелкой лежала сложенная газета – «Манчестер Юнайтед» – издание весьма сомнительного направления с точки зрения Чурбана. Виктор взглянул на дату – 24 февраля 1923 года. Он упал в кресло, чувствуя себя больным и напуганным.

На кресле рядом лежала стопка книг и бумаг. Виктор потянулся к ним. Почти все книги были подписаны «Виктор Смит» (а не «Кадоган-Смит»), и были это скучные труды по промышленной истории. Бумага была исписана его рукой, но и здесь было нечто странное. Почерк был аккуратнее и легче читался, зато был не таким импозантным, как обычное его размашистое письмо. Отбросив листки, Виктор открыл другую дверь гостиной, за которой нашел ванную и туалет. Поспешно умывшись и побрившись, он вернулся в спальню, чтобы одеться, а затем снова сел перед камином, обдумывая свое положение. В бумажнике он нашел два фунта купюрами и вскрытый конверт, подписанный старательной, но неловкой рукой: «Виктору Смиту (даже без мистера), пансион миссис Вилрайт» – и адрес провинциального городка в Йоркшире. В конверте лежало письмо и фотография на редкость уродливой девушки, в которой он узнал официантку гостиницы, где остановился перед венчанием. Письмо начиналось: «Мой самый любимый Виктор» и дальше в том же духе. Часто упоминался некий «Чурбан», в борьбе с которым корреспондент, «Мэгги», намеревалась таинственным образом помочь Виктору. Он испытал необъяснимый приступ враждебности к этой девице и швырнул письмо с фотографией в огонь.

У каминной полки была кнопка звонка. Виктор позвонил. Вошла немолодая женщина с матерински-заботливой улыбкой.

– Доброе утро, мистер Смит. Неплохо вы повалялись!

Тут она заметила в жильце что-то необычное. Тот довольно резко, будто не своим голосом (так рассказывала она Мэгги) потребовал завтрака. Требование потрясло миссис Вилрайт, потому что обычно Виктор спускался вниз, поболтать с доброй хозяйкой, пока та жарила бекон. Она недоуменно молчала, и Виктор холодно добавил:

– Как можно скорее, пожалуйста.

Хозяйка вышла.

Продолжив осмотр комнаты, он нашел чековую книжку, банковское уведомление (на счету лежало около сорока фунтов), несколько папок с аккуратными конспектами по экономике и промышленной истории, переписку – в основном касающуюся организации вечернего образования, и подборку писем от Мэгги. Их он читал с нарастающим ужасом и отвращением. В одном Мэгги излагала историю отношений с низкопробными личностями в Абердине, а заканчивала описанием романа с негром. Дочитав, Чурбан швырнул всю пачку в огонь и тыкал в нее кочергой, пока не убедился, что бумага сгорела дотла. Эта победа вселила в него (так рассказывал пробудившийся Виктор при нашей долгой беседе) чувство мстительного удовлетворения.

Вернулась миссис Вилрайт с завтраком. Он заявил, что днем выезжает, и попросил принести счет. Хозяйка удивилась, что он так рано собрался на выходные. Он ответил, что уезжает совсем. Она огорчилась.

– Но ведь вы всем были довольны. И вы же знаете, как я к вам отношусь. Вы мне скорее сын, чем жилец.

В глазах у нее стояли слезы, она хотела тронуть его за плечо со словами:

– Расскажите мне, что случилось!

Он отпрянул и сообщил только:

– Я меняю работу и уезжаю из города. Пожалуйста, счет.

Хозяйка оставила его одного. Позавтракав, он посмотрел расписание поездов к отцу. После еды собрал все конспекты и переписку. Миссис Вилрайт принесла ему счет. Он выписал чек, и не подумав заплатить за то, что выезжает без предупреждения. Она тоже промолчала: ее больше заботило состояние Виктора, чем финансовые отношения. Он велел ей сжечь лекции и переписку, а от книг избавиться, как сочтет нужным. Затем он вышел, чтобы найти свой банк и снять со счета остаток после выплаты миссис Вилрайт. Вернувшись на квартиру, он собрал вещи в два больших чемодана, найденных под кроватью, вызвал по телефону такси, холодно бросил проливающей слезы хозяйке: «До свидания» – и отбыл на станцию.

То, что я знаю об отношениях с сыном сэра Джеффри, основано отчасти на долгой беседе со старым джентльменом, состоявшейся годом позже, когда я был еще во Франции. Зная, как я восхищаюсь его сыном и как близок с ним, сэр Джеффри предложил встретиться в Париже, где он был проездом на Ривьеру. Я, насколько это было в моих силах, помог ему разобраться в состоянии сына; он же в ответ довольно горячо поведал мне о событиях, которые я собираюсь описать. Его готовность помочь удивила меня. Как будет рассказано в должном месте, его сердце разрывалось от верности каждой из антагонистичных ипостасей сына. Видимо, он рад был сбросить этот груз.

На то время, когда «Чурбан» неожиданно явился в сельский дом сэра Джеффри, тот давно перестал возмущаться неудачной женитьбой сына и успел несколько раз написать ему, предлагая вернуться и заново начать предпринимательскую карьеру. Однако пробудившийся Виктор всякий раз любовно, но твердо отказывался, говоря, что должен, по крайней мере на время, целиком порвать с прошлым. О том, что вовсе не считает себя прежнего собой, он отцу не рассказывал.

И вот Виктор прибыл по собственной воле. Его смятение и отчаяние бросались в глаза. Он сразу признался отцу, что совершенно не помнит ничего случившегося со времени, когда он стоял перед алтарем. Когда отец описал его скандальное поведение, Виктор был сражен раскаянием. Последовавшая гибель деловой карьеры расстроила его куда больше, чем причиненное Эдит зло.

Сэр Джеффри предложил сыну обратиться к врачам, но Виктор наотрез отказался «сдаваться в лапы докторов». Решено было, что он пока тихо отдохнет дома и подумает о будущем. Отчаяние сына сильно огорчило сэра Джеффри; в то же время он с облегчением узнал, что его бесчестное поведение объяснялось, очевидно, душевным расстройством. Он рад был поверить, что вторая личность молодого человека не более как извращенная и урезанная часть его истинного «я». Разве иначе он мог бы так позорно обойтись с Эдит и пожертвовать карьерой, едва встал на ноги? Разве иначе он связался бы с официанткой, тем более, по описанию Виктора, такой неприглядной, невежественной и грубой? Чурбан поначалу хранил молчание касательно этого сомнительного дела, но в конце концов не сдержался и обратился к отцу за сочувствием и советом. Прежде он редко доверялся отцу, но теперь, как видно, стремился кому-то излить свои горести.

Именно эта разговорчивость заставила сэра Джеффри впервые усомниться, действительно ли сын, которого он знал в прошлом и видел перед собой теперь, заслуживает восхищения. Вероятно, прежде Виктор носил маску, внушавшую отцу уважение, хотя и тогда сэра Джеффри иной раз тревожил беспощадный «прагматизм» Виктора в обращении с менее удачливыми, чем он сам, людьми. Теперь же наглый снобизм и карьеризм его били в глаза. Отец рад был бы оправдать это резким отталкиванием от другой личности, и все же начал серьезно задумываться, который из двух сыновей – более цельная и достойная личность.

В конце концов сэр Джеффри решился на два поступка. Он негласно обратился к личному другу – известному психиатру, рассказав ему все, что знал о состоянии Виктора, и подстроив «случайную» встречу, чтобы врач мог, не привлекая внимания, понаблюдать несчастного.

Кроме того, сэр Джеффри предпринял частное расследование относительно поведения второй личности за минувшие три года. Он написал на вечернее отделение университета, сообщив, что сын вернулся домой с серьезным нервным срывом, и попросил в помощь медикам описать его жизнь за последнее время и мнение о нем нанимателей. Проявлял ли он симптомы умственных отклонений? Очень скоро сэр Джеффри получил ответ в том смысле, что исчезновение Виктора удивило и огорчило всех, кто его знал, что он способный ученый и блестящий преподаватель, что университет восхищается им и любит его. Далее в письме говорилось: «Он не только не выказывал признаков душевной болезни, но и поражал нас чрезвычайным здравомыслием. Бесспорно, его взгляды бывали новыми и смелыми, но как личность он всегда был абсолютно надежен и известен как проницательный знаток людей. Очевидно, он весьма оригинальный мыслитель и наделен удивительным талантом сочувственно проникать в мысли других людей. Если все пойдет хорошо, он со временем внесет выдающийся вклад в общественные науки». К письму прилагался чек с жалованием Виктора за прошедший семестр. Чек вернулся с его квартиры, которую тот покинул, не оставив нового адреса.

Продолжая расследование, сэр Джеффри, конечно не уведомив молодого человека, встретился с квартирной хозяйкой Виктора. Миссис Вилрайт трепетала перед хорошо одетым, несколько важничающим посетителем, который вручил ей визитную карточку «Сэр Джеффри Кадоган-Смит». Однако Виктор заботил их обоих, и очень скоро она уже изливала душу, описывая теплые чувства к жильцу, которого считала сыном, и тревогу за него. Он никогда не доставлял беспокойства, он помогал по дому, он заботился о ней и сам готовил, когда она слегла с «инфлюэнцей», и она часто ловила себя на том, что легко рассказывает ему о личных делах, в том числе о трагической гибели мужа и сына на последней войне. «Таких, как мой мистер Смит, – один на тысячу!» – заверила она сэра Джеффри. Тот исподволь поинтересовался отношениями Виктора с некой молодой женщиной, но на этот счет хозяйка не могла или не хотела ему помочь. Сказала только, что Виктор поговаривал о некой молодой даме, на которой надеялся со временем жениться, но не решался, пока не будет уверен, что вполне ее достоин. Он показывал ей фотокарточку девушки. Девица необычной внешности: не красавица, но, вероятно, очень добросердечная. Вряд ли она хоть вполовину достойна мистера Смита.

Сэр Джеффри был слишком аристократом (или тянулся к аристократизму) чтобы не счесть фамильярничанье Виктора с особами низших классов ошибкой. Он видел в этом сентиментальный идеализм и, возможно, мрачный протест против снобизма второго Виктора. Тем не менее отец невольно отметил, что его «сын-незнакомец» умеет завоевывать людские сердца.

Надеясь глубже проникнуть в душу Виктора, он, как рассказывал, просмотрел книги сына. Скользя взглядом по полкам, он с беспокойством отметил среди серьезных трудов по экономике и истории – орудиям ремесла Виктора – немало работ социалистов и даже трактат Маркса. Были там и работы по психологии этого грязного Фрейда, начинавшего тогда входить в моду, и несколько томов по новой, не укладывающейся в голове теории относительности, и крохи современной поэзии, движущейся, на взгляд сэра Джеффри, совершенно не в ту сторону.

Пока сэр Джеффри перебирал книги, миссис Вилрайт продолжала рассказы о Викторе. Одно из ее утверждений привлекло внимание гостя. В день отъезда Виктор велел сжечь все свои записи, но у нее рука не поднялась это сделать, и она сохранила их у себя в комнате. Может быть, нескромно будет показать их отцу жильца, но ради его же блага она готова и на это, лишь бы пролить свет на его «проблемы». Сэр Джеффри попросил разрешения забрать бумаги с собой, чтобы изучить без спешки, но тут женщина твердо отказала. Они договорились, что он на несколько часов останется у нее, чтобы прочитать записи. Хозяйка с удовольствием обеспечила сэра Джеффри провизией и оставила одного.

Большая часть доверенных ему записей были конспектами лекций, ничем, на взгляд сэра Джеффри, не выдающимися, кроме сквозной мысли, что на протяжении всей истории богатые угнетали бедных и что так будет продолжаться, пока контроль над «основными средствами производства» не перейдет к представителям народа. Но имелась еще исписанная от доски до доски записная книжица, в которой Виктор, очевидно, набрасывал черновик книги, содержавшей его жизненную философию. Вскоре сэр Джеффри с головой ушел в эти записи. Многие мысли показалось ему дикими и опасными, многое, как он с грустью признал, было просто ему недоступно, а часть четко и ясно излагала идеи, которые тщились сформулировать он сам и его поколение. Отец понемногу начинал понимать, что как бы ни заблуждался его «незнакомый сын», в некоторых отношениях он мыслил пусть и революционно, но действительно очень оригинально. Сэр Джеффри даже позволил себе допустить, что и там, где они расходились во мнениях, сын мог иногда оказаться прав. Но нет! Мальчик слишком молод и чудаковат; да, пожалуй, и умственно неуравновешен. Сэр Джеффри добрался до изложенной намеками биографии, где утверждалось, что в каждом из нас живут два человека – чурбан и интеллигентное, восприимчивое существо. Затем следовало весьма трогательное описание борьбы между ними. Здесь отец вдруг с болью ощутил себя беспардонным любопытствующим и, с неохотой закрыв книжку, вызвал миссис Вилрайт, чтобы снова доверить рукописи ее заботам.

Прощаясь, хозяйка показала ему бережно сохраненную фотографию своего недавнего жильца. Сэра Джеффри поразило как сходство со знакомым ему сыном, так и явные отличия. Глаза были живее, улыбались; губы выглядели полнее, но тверже. Сэр Джеффри долго всматривался в фотографию и вернул ее молча.

На обратном пути ему было о чем подумать. Поиски подтвердили его подозрение, что второй, незнакомый ему сын – в самом деле более полноценный человек, чем тот, к которому он сейчас возвращался. Так что же ему делать – вернее, что попытаться сделать? По всей вероятности, сделать он ничего не мог. Пусть так, но тогда на что надеяться? Желать ли сохранения известного ему Виктора, успехами которого и стереотипным умом отец в прошлом нередко гордился; к которому, вопреки сомнениям, еще сохранял сильную родительскую привязанность? Или он должен надеяться на окончательное уничтожение знакомого Виктора ради другого, которого он не знал, которого даже ни разу не видел: этого эксцентричного, часто увлекающегося, необычного и опасного человека с горячим сердцем и творческим разумом? Рассудок убеждал сэра Джеффри, что знакомый Виктор к этому времени стал жалким созданием, а тот, другой – выдающейся личностью. Но родительскому сердцу знакомый, хоть и не уважаемый больше сын оставался более дорог, чем блестящий незнакомец. Способствовать уничтожению знакомого сына представлялось убийством.

Дома, увидевшись с сыном, сэр Джеффри с горечью отметил его несходство со вторым сыном – с фотографии миссис Вилрайт. Приспущенные веки, обвисшие уголки рта, общее выражение унылой самовлюбленности. Отец напомнил себе, что такое безрадостное впечатление, конечно, усилено нынешним прискорбным состоянием мальчика. Разговор его тоже проигрывал в сравнении с недавно прочитанными рукописями. Нынешний Виктор был поглощен желанием пробиться на прежний пост. Может ли отец ему поспособствовать? Что ни говори, – доказывал он, – при всех отклонениях за ним числятся кое-какие заслуги. А как насчет Эдит? Есть ли шанс, что она его простит и все-таки выйдет замуж? Узнав, что Эдит уже замужем, он огорчился, но не слишком. К стыду отца, он едва ли не сразу принялся выспрашивать, нет ли других кандидаток.

На предложение сэра Джеффри не думать о женитьбе, пока не пройдет болезнь, Виктор довольно горячо ответил:

– Как ты не понимаешь? Я должен как можно скорее связать себя по закону с какой-нибудь приличной девицей. Ведь если снова заболею, как бы мне не жениться на этой кошмарной замарашке. А если я буду уже в законном браке, второй не пойдет в счет.

Такая безжалостность поразила сэра Джеффри. Он заявил, что низость – жениться только ради того, чтобы обесценить будущее двоеженство. Виктор поспешно оправдался: мол, он, конечно, надеется найти девушку, которую действительно полюбит. Сэр Джеффри поневоле сравнил нынешние планы Виктора с щепетильностью прежнего относительно женитьбы на Мэгги.

Несколько позже приехал его друг-психиатр. Он долго беседовал с Виктором, а сэр Джеффри изложил ему итоги своих изысканий. Врач пришел к выводу, что второй Виктор – настоящий Виктор или более развитая часть целого, нынешний же Виктор – не более чем осколок. Он предположил, что объединение двух личностей создаст Виктора не менее блестящего, чем ныне отсутствующий, но более уравновешенного. Для такой попытки он считал необходимым поместить молодого человека в его частную лечебницу. Сэр Джеффри обещал, что попробует добиться от сына добровольного согласия. Но Виктор встретил его предложение нервозной яростью и жалостью к себе.

Проходили недели. О возвращении на прежнюю работу речи не заходило. Сэр Джеффри, хоть и не говорил этого вслух, был убежден, что мальчик не в состоянии брать на себя ответственность. Он все еще страдал от приступов черной депрессии, и впадал иногда в ступор, граничащий с комой. Придя в себя, он почти все время тратил, гоняя на машине по округе (спортивный автомобиль для него сохранили). Кроме того, он много охотился. И пытался снова втереться в местное общество. Эти попытки были малоуспешными, поскольку люди настороженно относились ко всякой эксцентричности.

Через пару месяцев сэру Джеффри сделалось ясно, что сыну не становится лучше. Тот жаловался на жестокие головные боли, которые часто переходили в двенадцатичасовой сон. Однажды он объявил, что ведет отчаянный бой за свой рассудок «против сил тьмы». В ответ на расспросы он пояснил, что ему приходят в голову мысли, совершенно чуждые его природе: безумные соображения о классовой борьбе, отказе о религии, сексуальных свободах. Кроме того, его якобы преследовало «чумазое лицо той девки». Сэр Джеффри поневоле решил, что пришло время отправить Виктора лечиться даже вопреки его желанию.

Его осенила мысль, что Мэгги могла бы уладить конфликт двух Викторов, вернув того, которого любила. Он подумывал связаться с девушкой, но откладывал со дня на день, опасаясь неловкости. Действовать в конечном счете начала сама Мэгги.

Добравшись наконец до дома, где проживал Виктор, она встретила большую настороженность со стороны хозяйки – та не считала уродливую девушку подходящей партией для своего любимого жильца. Однако искренность и нескрываемое отчаяние Мэгги в конце концов завоевали ее сердце. Миссис Вилрайт рассказала о визите сэра Джеффри и дала его адрес. Мэгги написала ему, не откладывая, сообщила суть своих отношений с его сыном и умоляла позволить ей встречу с Виктором в надежде, что ее присутствие «вернет ему здоровье». Тем временем она удвоила усилия, пытаясь излечить его телепатически.

Сэр Джеффри боялся, что Виктор придет в ярость, встретившись с Мэгги лицом к лицу, и эта вспышка окончательно сломит его рассудок. Но сам отец счел за лучшее встретиться с девушкой, чтобы составить мнение о ее характере и подумать, нельзя ли так или иначе использовать ее помощь. Поэтому он ответил осторожным письмом, объяснив, что желал бы лично обсудить дело, прежде чем позволит ей повидаться с сыном. Он предложил ей встретиться. Поначалу он не знал, как держаться со служанкой в такой деликатной беседе, но, поразмыслив, понял, что, если хочет от Мэгги помощи, должен отнестись к ней со всем уважением, причитающимся женщине, которой так восхищался Виктор. Поэтому он выбрал ее выходной день, чтобы пригласить Мэгги в небольшой ресторан городка, где та работала.

Мэгги произвела на сэра Джеффри сложное впечатление. Он, как и Чурбан, нашел ее лицо отвратительным, но ее прямота и безыскусные манеры привлекли его так же, как настоящего Виктора. К тому времени, как подали кофе, старый джентльмен с ортодоксальными вкусами в женской красоте стал находить очарование даже в ее необычном лице. Конечно, она была слишком низкого происхождения, чтобы стать парой сыну успешного колониального чиновника, но, черт побери, она и не грязная девка, какую описывал нынешний Виктор. Сэр Джеффри сам не заметил, как перешел от формальной вежливости к искреннему дружелюбию. Все же он не разрешил Мэгги увидеться с сыном. Сказал, что потрясение может оказаться слишком сильным. Вместо этого он предложил рассказать Виктору о встрече с ней и создать в глазах молодого человека более правдивый образ той, кого тот любил в другой фазе. Для этого сэр Джеффри попросил Мэгги подробнее рассказать о своих отношениях с Виктором и о своем прошлом. Она с радостью исполнила просьбу, рассчитывая (как она мне сказала) перелить в сознание старика чувство счастливой гармонии и взаимной зависимости, возникшей между ней и Виктором. Трудно ее винить, если она промолчала о мрачном опыте Абердина и Глазго.

Встретив вернувшегося домой сэра Джеффри, Виктор как будто почувствовал, что отец в чем-то предал его. Он держался так подозрительно и озлобленно, что сэр Джеффри счел пока неуместным рассказывать о состоявшейся беседе. На следующий день Виктор жаловался на «страшную головную боль» и головокружение. «Эта грязная девка, – сказал он, – снова меня преследует. Хуже прежнего». Тогда сэр Джеффри изменил свое решение и выпалил: «Ты несправедлив к ней. Я с ней виделся, и хотя она, конечно, вовсе не хороша собой, но показалась мне заслуживающей всяческого восхищения». Виктор во весь рост вытянулся на кушетке, дрожа от бессильной ярости. Потом он закрыл глаза и замер с мученическим выражением лица. Отцу стало неприятно смотреть на сына, и он, встав, заходил по комнате, описывая свои впечатления от Мэгги. Остановившись наконец, он заметил, что Виктор как будто уснул: голова запрокинута, подбородок обвис. Отец напрасно пытался его разбудить. Не зная, как быть, сэр Джеффри присел и стал наблюдать за сыном. Немного погодя тот закрыл рот и открыл глаза. Сэр Джеффри подметил в нем едва заметную перемену. Широко открытые глаза смотрели живо – перед отцом было лицо с фотографии, оставшейся у миссис Вилрайт. Виктор сел, потянулся и рассмеялся.

– Слава богу, я проснулся!

Всего несколько секунд он недоуменно озирался, затем встретился взглядом с отцом и спокойно улыбнулся.

– Спасибо, папа, что был добр ко мне в эти ужасные месяцы и что принял мою сторону против сонного болвана, притворявшегося мной.

Сэр Джеффри не отвечал. Перемена, случившаяся с сыном, заворожила его.

– Слушай, – продолжал Виктор. – После обеда я мчусь к Мэгги и все улаживаю. Потом, если позволишь, вернусь на время сюда и все тебе о ней расскажу. Поверь, я куда больше ценю отца, чем другой его сын; особенно после этих недель и того, что ты сейчас сказал о Мэгги.

Он светло, как на фотографии, улыбнулся.

Новый Виктор, разумеется, сохранил все воспоминания старого. После короткой растерянности он четко осознал, где находится, и ясно помнил все беседы Чурбана с отцом.

– Конечно, – рассказывал он мне, – я в то время не бодрствовал, но после нескольких секунд смятения вспомнил все, что проделал в этом мерзком сне наяву.

Чурбана в последнее время мучили навязчивые образы и мысли, приходившие (по словам Виктора) от Мэгги. Он не сомневался, что главной причиной пробуждения его истинного «я» было некое странное телепатическое влияние Мэгги. Он ничего так не хотел, как немедля повидаться с ней и рассказать, как она его спасла. Отец уговаривал его отдохнуть дома хотя бы ночь, но Виктор ответил, что ему будет спокойнее, если он в тот же день окажется рядом с Мэгги. Сэр Джеффри признал силу его доводов.

Отец с сыном долго беседовали перед расставанием. Сэр Джеффри признался, что прочел часть рукописей Виктора, и у них завязался долгий спор. В результате сэр Джеффри перестал сомневаться, который из двух Викторов лучше, и понял, что должен всеми возможными средствами помочь утвердиться новому Виктору. Однако к новому Виктору он не чувствовал прежней теплой родительской любви, которую испытывал к знакомому Виктору даже в дни самых тяжелых испытаний. Новый сын был для него незнакомцем: блестящим и великодушным чужаком, вовсе не знакомым отцу, притом со взглядами зачастую резкими и подрывными. Пусть прежний Виктор относился к отцу с почтительным презрением – тот никогда не обижался, может быть потому, что всегда мечтал, чтобы сын его превзошел. Между тем новый Виктор обращался с отцом в манере мужского, дружеского равенства. Но его быстрому уму на каждом шагу приходилось дожидаться старика. Когда отцу случилось возражать против крайних взглядов сына, Виктор отвечал на критику серьезно, но безжалостно громил ее, без колебаний доказывая отцу его бестолковость. Он держался как дружелюбный, но прямолинейный равный. Сэр Джеффри привык к почтительному отношению и поначалу был несколько ошеломлен.

Виктор телеграфировал Мэгги, чтобы ждала его в тот же вечер, а миссис Вилрайт – с просьбой снова сдать ему комнату, если она еще свободна. Встретившись с Мэгги, он назвал ее спасительницей. Рассудительный читатель заметит отсутствие существенных доказательств, что ее сверхъестественные или оккультные силы хоть раз оказали на него влияние. Сны и видения, донимавшие Чурбана, могли восходить к подавленной стороне его же натуры. С другой стороны, разительная перемена в Викторе правдоподобно объясняется действием некого телепатического влияния Мэгги, переданного через посредство сэра Джеффри, совсем недавно соприкасавшегося с ней. Так считали Мэгги и Виктор, но скептики вправе усомниться. Последующие события, которые я в свое время изложу, не указывают, что исключительные способности Мэгги, если таковые у нее имелись, оказывали большое действие. Однако Виктор никогда не сомневался, что она его спасла и что он может всегда полагаться на ее влияние.

Мэгги с этих пор решилась перебраться к Виктору, чтобы своим влиянием сдерживать Чурбана. Она решила известить нанимателя, что через месяц увольняется, и обвенчаться с Виктором, как только окажется на свободе. Виктор разрывался между стремлением как можно скорее соединиться с Мэгги и страхом связать ее с Чурбаном. Мэгги же твердо верила, что пока она с Виктором, Чурбан не вернется. Пробудившийся Виктор все еще ужасался недавней власти Чурбана и потому не решался скрепить свои отношения с Мэгги. В конце концов решили выждать несколько недель и посмотреть, как пойдут дела.

Время шло, и казалось, Виктор полностью овладел собой. Он еженедельно виделся с Мэгги, они легко вернулись к прежней жизни с той разницей, что не скрывали больше своей любви и гордо носили обручальные кольца. Они побывали во всех знакомых местах, преображенных долгожданным обетом. Все же будущее их не определилось, потому что Виктор так и не преодолел своей щепетильности.

У Мэгги подошло время короткого ежегодного отпуска. Прежде она обычно проводила его, навещая Шетланды, кроме одного раза, когда ездила в Лондон с подружкой Кэти. В этот раз они с Виктором решили провести отпуск вдвоем. Но в каком качестве? Как новобрачные? Или невенчанные любовники? Если так, им придется выдавать себя за женатую пару, чтобы снять комнату на двоих. Однако щепетильность, удерживавшая Виктора от женитьбы, мешала и вступить в ней во временный союз. Он сам (как признавался мне) не очень понимал, что им движет. Очевидно, его сдерживали не общепринятые условности – ведь они не удерживали его прежде. Он смутно ощущал, что закрепить их «духовный брак», даже не оформив его официально, означает слишком прочно привязать Мэгги к себе – если вернется Чурбан, она не сможет освободиться. Виктора вечно терзал страх, что в любую минуту придется уступить место Чурбану. Больше того, даже забыв о собственных сомнениях, он, учитывая прежнее отвращение Мэгги к сексу, считал разумным не сходиться с ней, пока между ними не протянется более надежная духовная связь.

Учитывая все эти соображения, Виктор предложил Мэгги провести отпуск в роли брата с сестрой. Мэгги это предложение сильно огорчило, оживив прежние подозрения, что при всей душевной привязанности к ней Виктор скрывает от себя физическое отвращение. Такая догадка, в свою очередь, заставила ее холоднее держаться с Виктором.

Все же они провели время как хотелось ему. Они отправились в поход по Озерному краю, переходя от одного молодежного хостела к другому; и так изматывали себя ходьбой, что обет воздержания подкреплялся изнеможением. Они восходили на все главные вершины, потому что Мэгги была крепкой девушкой и рвалась доказать свою закалку. Виктор уговорил ее попробовать скалолазание «просто чтобы знать, каково это», но Мэгги быстро заключила, что «рисковать головой ради мурашек по коже – забава для тупиц». Сидя на опасной вершине Нэйпс Нидл, она поклялась, что, если спустится живой, никогда больше не полезет на скалы. Виктор не настаивал. Он даже признал, что, если не испытываешь желания испытать себя, заниматься этим глупо. Поэтому скалолазание уступило место походам в глухие места, наблюдением за воронами, сарычами и удивительным искусством овчарок, а также беседам с их хозяевами, купанию в горных озерцах и поискам места, где бы поесть. Раз на большой тропе они встретили семь оленей, в том числе «десятирогого вожака». Этот случай потряс обоих, особенно Виктора.

– Потрясающе! – рассказывал он мне. – Животные в природе выглядят совсем иначе, чем в зоопарке. Те вольные звери были так малы и стройны, в прекрасной форме. Они замерли на миг, втягивая наш запах трепещущими ноздрями, а потом развернулись и легкими скачками умчались в заросли, рассекая их, как парусники под хорошим ветром режут волну. Мы сразу почувствовали, что хотя наш вид много умнее, эти обладают чем-то важнее ума – чем-то, что мы утратили: полным согласием со средой, гармонией со вселенной, близостью к богу!

Виктор рассмеялся, извиняясь за свои фантазии.

Вскоре после того отпуска Виктор и написал мне, предлагая встретиться.

Мы допоздна засиделись в вестибюле гостиницы, пока он не закончил свой рассказ. Усмешливо глядя на меня, он спрашивал:

– Ну, что бы ты сделал на моем месте? Женился бы? Жил бы с ней «во грехе»? И дальше бы тянул такое неловкое положение. Или бы вовсе порвал?

Я только и мог ответить, что если он не хотел себя с ней связывать, то не должен был так часто встречаться.

– Еще бы! – бросил Виктор. – Но ты видишь, как я влип? Что мне делать теперь?

После долгого молчания я заставил себя ответить:

– Либо как можно скорее жениться, либо совсем от нее отказаться. В таком подвешенном состоянии существовать невозможно.

Виктор несколько минут молчал. Потом, выбив трубку и поднявшись, ответил:

– Ну, спасибо тебе. Ты чертовски хороший слушатель. Удивительно, как прочищает мозги разговор с тобой, даже если я и не принимаю твоих советов.

Мы разошлись по комнатам.