Утро заглянуло в номер мягко и незаметно, разливаясь по шторам рассеянным светом и вытягивая из предметов их привычные очертания, словно подтверждая, что ночь прошла, ничего не разрушив и не выдав, оставив всё на своих местах — и прежде всего её, сидящую у окна с чашкой остывающего кофе, в состоянии осторожного, выверенного спокойствия, за которым скрывалось напряжение, не отпускавшее ни на мгновение. Альберт проснулся позже, чем обычно, и в его движениях ещё чувствовалась вчерашняя усталость, но она уже не давила, а лишь напоминала о себе лёгкой тяжестью, уступающей место собранности и внутреннему удовлетворению, которое приходит после сложного, но удачного дня. Он поднялся, провёл рукой по волосам, оглядел комнату так, будто заново входил в пространство, где всё было знакомо и предсказуемо, и только потом перевёл взгляд на неё.

— Доброе утро. Давно проснулась? — спросил он, потягиваясь.

Аглая повернулась к нему, улыбаясь, ответила на приветствие, и участливо спросила, как его самочувствие сегодня.

Альберт кивнул: всё в полном порядке.

— Да, прости, забыл предупредить, завтра возвращаемся домой, — добавил он спокойно, с тем ровным тоном, в котором не было ни сомнений, ни колебаний. — В принципе, всё сложилось даже лучше, чем я рассчитывал… Встречи вышли тяжёлые, вымотали полностью, но результат того стоил, дальше всё должно пойти как надо.

Он говорил уверенно, уже мысленно находясь там, в будущем, где каждая вчерашняя деталь выстраивалась в чёткую, логичную цепочку, и в этой уверенности не было места ни подозрениям, ни внимательному разглядыванию того, что находилось рядом с ним сейчас. Аглая слушала, удерживая на лице мягкое, спокойное выражение, в котором было достаточно интереса и поддержки, чтобы не вызвать ни малейшего диссонанса, и одновременно позволяя себе внутри медленно расправлять напряжение, словно проверяя, не исчезло ли оно окончательно, не ослабла ли опасность, не приблизилась ли она ещё на шаг к тому, чтобы стать здесь естественной.

Он подошёл ближе, почти не задумываясь, и наклонился к ней, чтобы поцеловать — привычно, как делал это множество раз, не ожидая ничего и не проверяя, и именно в этот момент, когда его губы коснулись её, время на долю секунды словно остановилось, вытянулось в тонкую, опасную линию, на которой сходились её страх и его возможное прозрение. Аглая замерла, не внешне — внутри. Каждое ощущение обострилось до предела, каждая мысль сжалась в короткое, напряжённое ожидание, в котором не было ни плана, ни слов, только готовность в следующий миг либо продолжить эту игру, либо оборвать её навсегда.

Он отстранился не сразу, как-то нахмурился, а потом посмотрел на неё — внимательно, но без той глубины, которая могла бы разрушить её маску, скорее с лёгким, почти рассеянным интересом человека, пытающегося уловить едва заметное изменение, не придавая ему особого значения.

— Ты какая-то… не такая, — сказал он, чуть склонив голову, будто примеряя эту мысль к реальности и не находя в ней угрозы. — Что-то изменилось… но я не могу понять, что…

Аглая почувствовала, как внутри всё сжалось, но на лице это никак не отразилось — она лишь слегка приподняла брови, позволяя этому замечанию прозвучать почти как комплимент, не более. И прежде, чем пауза успела стать опасной, он сам же нашёл для неё объяснение, отступая от границы, к которой только что приблизился.

— Ты как-то… изменилась… В салоне красоты вчера была, да?

Она тихо рассмеялась — легко, естественно, так, будто именно этого и ждала, будто эта версия была заранее предусмотрена и принята ею без малейших колебаний.

— Да, решила позаботиться о себе, — ответила девушка, чуть наклоняя голову и позволяя улыбке задержаться дольше, чем это было необходимо, превращая ситуацию в нечто простое, понятное, не требующее продолжения.

Альберт улыбнулся, удовлетворённый этим объяснением, и его взгляд уже не задерживался на ней с прежней внимательностью, возвращаясь к мыслям о делах, планах, дороге домой, где всё должно было продолжиться так, как он привык. И в этот момент Аглая окончательно поняла, что первый рубеж пройден: он не увидел, не почувствовал, и значит, у неё есть время присмотреться к нему, познакомиться ближе и остаться рядом в новой для себя роли.

Зазвонил телефон, к которому Аглая пока никак не могла привыкнуть, и она поспешила посмотреть кто это. Сердце подпрыгнуло, так как звонила мама.

— Алло, Вероника?

— Да... Мам, это я… — выдохнула Аглая, чувствуя, как к горлу подступил комок.

— Здравствуй, доченька! Почему не звоните? Как вы там? Домой скоро?

— Да, домой завтра. Не звонили... Мы... — Аглая пока не была готова ни к встрече с родителями, ни к разговору. Она не знала, что сказать. — Я… была занята, прости...

Мама помолчала несколько секунд, потом тихо спросила:

— Вероника, скажи пожалуйста, кто такая Авигея?

У Аглаи закружилась голова. Ей показалось, что она теряет сознание.

— Что? Авигея? Откуда ты её знаешь?

Мама снова замолчала. Потом произнесла:

— Вчера нам позвонил Максим Потапенко, помнишь его? Потом он передал телефон девушке, она назвала своё имя: Авигея. Она сказала, что ты встретила Аглаю... Что она жива, что вы вместе... Мы с тобой разговаривали позавчера, ты ничего не говорила... Скажи, что происходит? Неужели это правда?

Аглая слушала и молчала, потом вздохнула и устало произнесла:

— Ах, мамочка... Если бы это было правдой, неужели ты думаешь, мы бы скрыли такую новость? В следующий раз вообще не говорите с этой сумасшедшей девушкой. Она… странная. Мы с ней всего три месяца учились в одном классе, но этого оказалось достаточно, чтобы понять, что она за человек.

Мама тоже вздохнула и пробормотала, что они с отцом не стали её слушать и сказали больше им не звонить. Аглая уже успокоилась и теперь чувствовала лишь закипающий гнев на эту чёртову Авигею.

Но, она взяла себя в руки и спокойно произнесла:

— Мы завтра домой, потом, как только сможем, сразу к вам заглянем, хорошо?

— Конечно, а как же! Будем с отцом вас ждать.

Они попрощались. Аглая стояла с телефоном в руках и просто кипела от злости.

«Долбанная стерва! Как она узнала? Неужели кто-то нас видел?»

От этой мысли холодный узел завязался где-то в районе солнечного сплетения. Она провела рукой по груди и осторожно подошла к окну. Альберт вышел из душа, подкрался сзади и обнял её. От него приятно пахло простой свежестью. Он притянул Аглаю к себе и начал покрывать её лицо нежными поцелуями. Сделав короткую паузу, он тихо спросил:

— Кто звонил? Мама?

Она судорожно вздохнула и молча кивнула. Альберт отстранился, и внимательно посмотрел на девушку.

— Что с тобой? Ты напряжена, как... Я даже боюсь привести сравнение.

Она подняла на него свои голубые глаза и удивленно спросила:

— Всё отлично. С чего ты взял?

Аглая обняла его и осторожно поцеловала в губы. Альберт снова привлёк её к себе, но она мягко отстранилась и улыбаясь, произнесла:

— Я в душ.

Потом ловко прошмыгнула у него под рукой и кокетливо оглядываясь, отправила воздушный поцелуй. В душе девушка закрыла глаза и мысленно молилась, чтобы он ничего не заподозрил. А ещё, Аглая подумала, что как только они вернутся домой, она позвонит Потапенко и спросит, как найти эту Авигею. Она покажет этой рыжей ведьме, как влезать в чужую жизнь и ломать чужие судьбы.

* * *

Альберт собирался без спешки, но с той внутренней сосредоточенностью, которая выдавала человека, привыкшего держать под контролем время, обстоятельства, и себя самого. Он уже успел принять душ, сменить рубашку, привести в порядок документы, разложенные на столе, и теперь, стоя у зеркала, завязывал галстук, изредка бросая на Аглаю отражённые, короткие взгляды, не задерживаясь на них дольше, чем это было нужно. Она двигалась осторожно, почти незаметно, стараясь попасть в тот ритм, который, как ей казалось, был привычен для Вероники, не опережать его и не отставать, не делать ничего лишнего и в то же время не казаться скованной, потому что излишняя аккуратность могла выдать не меньше, чем ошибка.

— Кофе будешь? — спросила она, подходя к столу и беря в руки чашку, больше для того, чтобы занять себя движением, чем из необходимости.

— Да, — ответил он, не оборачиваясь. — Как обычно.

Слова прозвучали легко, почти автоматически. Аглая на долю секунды замерла, не меняя позы, только внутри, в самой глубине, где мгновенно вспыхнула тревога. Как обычно — она не знала. Не знала, сколько сахара, с молоком или без, крепкий или нет — та мелочь, которая для близкого человека не существует как вопрос, потому что ответ на неё давно стал частью привычки, частью повседневности. Но пауза не могла длиться, ни секунды дольше, чем допускает естественность.

— Конечно, — спокойно сказала она, уже отворачиваясь к кофемашине, скрывая от него выражение глаз.

Руки двигались уверенно, она выбрала вариант, который показался ей самым нейтральным, самым безопасным, и поставила чашку под струю, внимательно следя за тем, чтобы не выдать внутреннего напряжения ни одним лишним движением. Альберт в это время закончил с галстуком и подошёл ближе, на ходу надевая пиджак. Она протянула ему напиток, он взял, сделал глоток, и именно в этот момент, когда всё уже должно было пройти незаметно, его движение чуть замедлилось. Он не изменился в лице, не сделал замечания, не отстранился, но в его взгляде, скользнувшем по ней, появилось что-то новое — не подозрение в чистом виде, а лёгкое несоответствие, как если бы одна нота в знакомой мелодии прозвучала чуть иначе.

— Спасибо, — сказал он, как и раньше, спокойно и сделал ещё глоток.

Аглая удержала взгляд, не отводя его слишком быстро, но и не задерживая дольше, чем это было нужно, позволяя этой секунде пройти так, будто в ней не было ничего особенного.

— Слишком крепкий? — легко уточнила она, словно, между прочим, оставляя ему возможность самому объяснить это несоответствие чем угодно, кроме истины.

Альберт едва заметно усмехнулся.

— Нет, — ответил он, делая паузу, почти незаметную, но достаточную, чтобы она её почувствовала. — Просто… обычно ты делаешь по-другому.

Вот оно — сказано спокойно, без обвинения, но сказано. Аглая чуть наклонила голову, словно прислушиваясь к собственному вкусу, к собственному решению, и затем пожала плечами с лёгкой, почти игривой небрежностью.

— Значит, сегодня я решила тебя удивить, — ответила она, позволяя улыбке смягчить смысл слов.

Он посмотрел на неё ещё секунду, но затем кивнул, принимая этот ответ, как объяснение, которого пока достаточно.

— Похоже на то, но лучше не надо, — сказал он мягко и отвернулся, возвращаясь к своим вещам.

Разговор закончился, ситуация — тоже, во всяком случае внешне. Аглая медленно выдохнула, не позволяя этому выдоху стать заметным, и опустила взгляд, делая вид, что занята чем-то незначительным, в то время как внутри уже складывалось новое понимание, холодное и предельно ясное. Она ошиблась, в мелочи, но — ошиблась... Этого достаточно, чтобы понять: следующая мелочь может стоить ей гораздо дороже.

* * *

Самолёт начал снижение плавно, почти незаметно, и только изменившийся звук двигателей, да лёгкое давление в ушах подсказали, что полёт подходит к концу, но Вероника почувствовала другое — как будто внутри что-то окончательно оборвалось, и вместе с этой высотой, с этим последним расстоянием до земли исчезла та тонкая, почти призрачная возможность, за которую она ещё цеплялась.

Когда колёса коснулись полосы, её тело едва заметно качнулось, но сознание отреагировало с запозданием, всё ещё находясь под тяжёлым, вязким воздействием лекарства, которое не позволяло ни собраться, ни испугаться в полной мере, оставляя только глухое, давящее ощущение происходящего. Вениамин сидел рядом неподвижно, но его рука, лежащая поверх её ладони, сжалась чуть сильнее, чем это могло бы показаться естественным, и это прикосновение мгновенно вернуло её в реальность — туда, где он полностью контролирует каждый её шаг.

— С этого момента ты ведёшь себя спокойно, — произнёс он тихо, почти не двигая губами, не поворачивая головы, как будто говорил сам с собой. — Без попыток, без взглядов по сторонам, без глупостей.

Он сделал паузу, короткую, но достаточную, чтобы слова осели.

— Ты же не хочешь, чтобы из-за твоего упрямства пострадали твои родители.

Фраза прозвучала ровно, как напоминание, но именно это делало её страшнее — в ней не было эмоции, только констатация возможности, которая, по его тону, уже давно была просчитана. Вероника не сразу поняла смысл. А когда поняла — внутри стало холодно. Она не знала, на что он способен. Наверное, он часто говорил это Аглае и был крайне удивлён таким её поведением.

Самолёт прибыл, пассажиры начали подниматься, доставать вещи, говорить, и этот обычный, почти будничный шум показался ей чужим, нереальным, как будто всё происходило в другом мире, в который она больше не принадлежала. Вениамин поднялся первым, не выпуская её руку, и потянул за собой, не давая времени ни на осмотр, ни на попытку сориентироваться. Они двигались вместе с потоком людей, но при этом отдельно от него — как будто внутри этого движения существовала своя, замкнутая линия, в которой не было ни случайностей, ни свободы.

Аэропорт встретил их влажным, тёплым воздухом, в котором смешивались запахи кондиционеров, чужих духов и чего-то сладковатого, непривычного, усиливающего ощущение чужой страны, чужого пространства, где каждая деталь говорила о том, что она далеко от дома. Надписи, объявления, лица — всё было незнакомым, и от этого становилось ещё тяжелее. Контроль прошли быстро. Вениамин держал документы сам, отвечал за двоих, не оставляя ни секунды, в которую она могла бы вмешаться, и со стороны всё выглядело так, будто он просто сопровождает слегка уставшую, плохо себя чувствующую женщину, которой нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Вероника шла рядом, иногда чуть запаздывая с шагом, и каждый раз его пальцы сжимались сильнее, возвращая её в нужный темп, не позволяя ни на мгновение выпасть из этой выстроенной им реальности.

Когда они вышли из здания, воздух стал ещё плотнее, тяжелее, как и всё в этой стране — чужой, непривычной, давящей, окончательно закрепляющей ощущение оторванности — как будто назад дороги уже не существовало. Машина была не такси, в привычном смысле, а заранее заказанный автомобиль, водитель которого даже не пытался заговорить, только коротко кивнул и открыл дверь. Вениамин усадил её внутрь, сам сел рядом, и только когда машина тронулась, позволил себе чуть расслабиться, но не отпуская её ни на секунду.

— Запомни, — сказал он негромко, глядя вперёд, — здесь ты никого не знаешь. Я — единственный человек, который может тебе помочь.

Он повернулся к ней, и его взгляд на этот раз был прямым, тяжёлым.

— И, если ты решишь, что можешь играть со мной, надеюсь, ты знаешь о последствиях.

Он не договорил, поскольку был уверен, что она помнит и понимает.

Город за окнами мелькал яркими пятнами — огни, вывески, чужие лица, движение, в котором было слишком много жизни, слишком много свободы, чтобы она могла в неё включиться. Гостиница оказалась большой, современной, с холодным, безупречным интерьером, в котором не было ничего лишнего, ничего, за что можно было бы зацепиться взглядом, кроме ощущения временности и отчуждённости. На ресепшене он снова говорил за двоих, оформлял документы, получал ключ, и всё это время Вероника стояла рядом, тихо, неподвижно, как будто действительно была просто уставшей спутницей, которой нужно лишь дойти до номера и лечь. Затем они вошли в лифт, прошли по коридору и зашли в номер. Когда дверь закрылась за их спинами, звук щелчка показался слишком громким, и каким-то окончательным. Вениамин отпустил её не сразу, сначала посмотрел — внимательно, оценивающе, словно проверяя, достаточно ли она поняла, достаточно ли сломлена, чтобы не пытаться снова выкинуть что-то подобное. Для него, за эти сутки, её выходки стали уже поперёк горла.

— Отдыхай, — сказал он, отпуская её руку и спокойно, снимая пиджак. — Я тоже чертовски устал.

Вероника осталась стоять на месте. Вениамин заглянул в бар, налил себе выпить, после чего отправился в душ. В комнате стало тихо, и в этой тишине, среди чужих стен, где каждый звук, каждый запах и взгляд были незнакомы, она вдруг отчётливо поняла, что оказалась там, где всё зависит не от случая, не от удачи, а только от его решений и от того, насколько долго она сможет выдержать. Вероника присела на диванчик, и её пронзила мысль:

«Альберт! Как он отреагировал на её исчезновение? Или никак?»

Веронике стало очень холодно от того, что Аглая — её родная сестра, оказалась способна на такое жестокое безумие. В голове не укладывалось, как она всё это провернула. Девушка встала и подошла к двери... конечно, ключа не оказалось. Вероника кинулась к телефону, но, к её разочарованию, аппарат в их номере не был подключен... Этот ужасный мужчина предусмотрел все варианты её возможностей уйти от него. От отчаяния, она заплакала.

«А где-то там, именно сейчас, Аглая вживается в роль жены Альберта... Неужели он ничего не заметит и не почувствует? Скорее всего, так и будет... Во всяком случае, до интимной близости».

Её сердце сжалось в мучительной судороге и горячие слёзы, буквально обожгли глаза.

— Он должен понять... — прошептала Вероника и смахнула их ладошкой. — Он ведь любит меня... Он почувствует подмену...

Но полной уверенности не было. Родные люди — родители, — почти никогда не могли их различить, это было известно всем. Мама всегда старалась по-разному заплетать их волосы, надевать разного цвета одежду или использовать какие-либо другие атрибуты — заколки, резиночки, браслетики. Когда девочки подросли, то часто менялись этими знаками различия, а после весело смеялись над растерянностью мамы или бабушек. Феномен абсолютной схожести во всём раньше забавлял, они гордились этим фактом и очень часто им пользовались, но теперь... Это выглядело, как насмешка судьбы, как расплата за их шутки и всевозможные мелкие пакости. Она подошла к окну, задумчиво посмотрела вниз, вздохнула — слишком высоко...

Вениамин наконец вышел из душа. Он прошёл мимо Вероники, как мимо предмета мебели. Потом выглянул из спальни и приказным тоном велел ей принять душ и ложиться спать. Она ещё раз посмотрела в окно — на огни чужого мира и молча отправилась в ванную комнату. Стоя под душем, она отчётливо вспомнила Авигею. Слова этой странной девушки всё-таки коснулись их обоих... Не совсем так, как она тогда сказала, но теперь это было совсем не важно.