Вероника лихорадочно соображала.

Они едут в аэропорт, затем, скорее всего, куда-то из страны... так как он бежит от неприятностей. И пока она находится на своей территории, по дороге в аэропорт, у неё единственный шанс что-то предпринять для своего спасения. В другой стране такой возможности не будет. Голова болела безбожно, думать было тяжело, но одна идея всё-таки появилась. Она повернулась к своему мучителю и стараясь говорить спокойно, произнесла:

— Пожалуйста, можно мне в аптеку... Очень болит голова. Просто... нет сил терпеть. — Вероника постаралась улыбнуться, но получилась вымученная гримаса.

Мужчина посмотрел на неё, потом оглянулся назад, и наконец нехотя процедил:

— Потерпи, дорогая, скоро будем на месте. В аэропорту есть аптечный киоск, там куплю тебе лекарство.

Он растянул губы в подобие улыбки. Вероника закрыла глаза, от отчаяния и нелепости всей ситуации, хотелось плакать, кричать, а ещё... прямо-таки убить этого ненавистного человека. Она отвернулась к окну. Город постепенно оставался позади, такси приближалось к выезду на главное шоссе. Вероника понимала, что ещё немного и шанса сбежать не останется, поэтому она предприняла последнюю попытку.

— Попроси остановиться... Меня тошнит... Я сейчас... — она не договорила и закрыла ладошкой рот.

Мужчина запаниковал и крикнул таксисту, чтобы тот остановил машину. Как только она смогла открыть дверь и ступила ногой на почву, сразу же побежала. Её так называемый новый муж, на несколько секунд растерялся, потом, чертыхаясь, выбрался из машины и бросился следом за ней. Она бежала, не разбирая дороги, просто подальше от этой машины и от него самого. Вероника не оглядывалась назад, она старалась бежать изо всех сил.

Вениамин, так на самом деле звали мужчину, был поражён поведением, как он считал, своей покорной жены. В определённых кругах, он был известен, как Призрак. Его боялись, перед ним замирали, это прозвище произносили шёпотом. Она что, потеряла страх? Он остановился и показал таксисту подъехать, чтобы догнать беглянку на машине. Так как разного рода строения почти закончились, а на открытой местности далеко не убежишь и не спрячешься. Когда он сел в машину, Вероника уже довольно далеко успела отдалиться. Она бежала быстро, и на мгновение он даже решил, что упустит её.

— За ней! — коротко бросил он таксисту и положил крупную купюру так, чтобы тот видел.

Водитель кивнул и резко тронулся с места. Веронике оставалось около сотни метров до заправки, когда она услышала сигнал клаксона за спиной, а потом машина с этим чудовищем перегородила ей путь. Она хотела перебежать на другую сторону шоссе и ей уже почти удалось ловко обойти машину сзади, как на её запястье стальной хваткой сомкнулась рука Вениамина.

— Попалась, — прохрипел он и с размаха влепил ей оплеуху, потом ещё одну.

— Сбежать решила? — прошипел Вениамин. — Я тебе неоднократно говорил, что живой от меня ты никогда не уйдёшь.

Вероника задохнулась от внезапной боли. В голове, казалось, взорвалась граната, в глазах потемнело и она почти упала, но сильные руки Вениамина ловко подхватили её и через несколько секунд они снова ехали к назначенному месту. Она хотела сказать, что она не Аглая, что произошла чудовищная ошибка, но он так сильно, до хруста, сжал её руку, что она только вскрикнула и затихла.

— Закрой свой рот, и не открывай, пока я не разрешу, ты поняла меня? — он сильнее сжал её пальцы. — Я спросил, ты меня поняла?

Вероника почти потеряла сознание от боли и её действительно уже тошнило, но она судорожно кивнула. Когда её, всё ещё оглушённую после удара, практически затолкнули обратно в машину, Вениамин уже не выглядел растерянным — напротив, его лицо стало холодным, сосредоточенным, как у человека, который наконец принял решение и больше не собирается допускать ошибок. Он достал телефон, говорил коротко, вполголоса, почти не шевеля губами, и от этого становилось только тревожнее — ни лишних слов, ни объяснений, только координаты, несколько отрывистых фраз и сухое:

— Еду, ждите.

Вероника не слышала смысла, лишь отдельные звуки, которые не складывались в понятную речь, но интонация была ясна — её судьба только что перешла ещё в чьи-то руки. Машина свернула с основного шоссе, проехала немного вглубь, туда, где редкие строения казались заброшенными, а свет фонарей — тусклым и бесполезным. Такси остановилось, Вениамин первым вышел наружу, затем рывком вытянул её за собой, не давая времени ни на мысль, ни на попытку сопротивления. Его пальцы впились в её руку так, будто он боялся, что она растворится, исчезнет, если ослабить хватку хотя бы на секунду. В темноте уже стояла другая машина, с выключенными фарами.

Дверь открылась изнутри.

— Что у тебя снова, Вениамин? С этой девкой один геморрой, — негромко сказал мужчина, сидевший впереди.

— И тебе здравствуй. Ты же знаешь, я люблю именно таких... непокорных. Вообще-то, она моя жена, — с показной уверенностью ответил Вениамин.

Веронику практически передали — именно передали, как вещь, которую нужно удержать и доставить. Её усадили на заднее сиденье, с двух сторон — люди, чьи лица она не могла разглядеть, двери захлопнулись, машина тронулась почти сразу.

— Она неадекватна сегодня, ей нужно помочь, — сказал Вениамин, поворачиваясь к женщине, сидящей рядом. — Слишком смелая и неугомонная.

Женщина коротко кивнула.

— Понятно.

Её голос был спокойным, лишённым эмоций, и именно это пугало сильнее всего.

— Держите её, — добавила она.

Вероника попыталась отодвинуться, но тело не слушалось так, как раньше — после удара в голове всё ещё звенело, движения были запоздалыми, неуверенными. Руку перехватили и с силой зажали.

— Тише, — сказал кто-то рядом, почти без раздражения. — Сейчас станет легче.

Она хотела закричать, но в тот момент, когда открыла рот, ладонь мягко, но неумолимо закрыла ей губы, не причиняя боли, но полностью лишая возможности издать хоть звук.

— Не дёргайся, — спокойно произнесла женщина, уже закатывая ей рукав, игла блеснула в тусклом свете. И в эту секунду Вероника вдруг с пугающей ясностью поняла, что сейчас происходит что-то окончательное — не просто очередная попытка подавить её, а шаг, после которого всё станет гораздо хуже. Она дёрнулась, выгнулась дугой, но... все усилия были напрасны, её удержали легко — как будто заранее знали, как именно она будет сопротивляться. Укол был быстрым, почти незаметным. И вскоре наступила тишина, не в машине, а внутри неё, мысли начали расползаться, как чернила в воде, теряя форму и смысл, звуки отдалились, лица исчезли, превратившись в размытые пятна. Она ещё сидела, дышала, смотрела, но уже не могла удержать ни одну мысль до конца. Вениамин внимательно наблюдал за ней, не отводя взгляда, будто проверяя — достаточно ли.

Через минуту он кивнул.

— Можем ехать.

Где-то впереди, за пределами её расплывающегося восприятия, оставался город, люди, свет, возможность… Которую она только что окончательно потеряла. Машина двигалась быстро, почти бесшумно, и только редкие огни за окном, вытягиваясь в длинные размытые полосы, напоминали о том, что они всё ещё в городе, что где-то совсем рядом есть люди, улицы, привычная жизнь, до которой ей больше не дотянуться. Вероника сидела, чуть завалившись в сторону, и, если бы кто-то случайно заглянул внутрь, он бы увидел уставшую девушку, которой просто стало плохо в дороге — не более. Её голова иногда едва заметно покачивалась в такт движению машины, взгляд был пустым, дыхание ровным, только изнутри всё выглядело иначе.

Она пыталась удержать себя, хотя бы одну мысль, любую, имя, своё имя — Вероника… слово возникало — и тут же расплывалось, ускользая, как будто в нём не было опоры. Рядом сидели люди, чужие, молчаливые. Вениамин — впереди, время от времени оборачивался, проверяя, как она. Не с тревогой — с холодной, контролирующей внимательностью. Машина свернула, сбросила скорость, впереди показались яркие огни аэропорта. Это слово вспыхнуло в её голове неожиданно ясно — и так же быстро начало гаснуть.

«Здесь… нужно… что?»

Мысль не дожила до конца.

Дверцу машины открыли, её вывели наружу, аккуратно, почти бережно, поддерживая под локти. Со стороны это выглядело, как трогательная забота любящего мужа.

— Осторожно, — тихо сказал Вениамин, чуть наклоняясь к ней. — Не спеши.

Она послушалась, потому что не могла иначе. Внутри терминала было светло, шумно, но этот шум воспринимался как далёкий, приглушённый гул, не имеющий к ней отношения. Люди проходили мимо, кто-то говорил, смеялся, спешил — и ни один взгляд не задержался на ней дольше секунды. На стойке регистрации Вениамин говорил за двоих. Его голос был ровным, уверенным, без единой лишней интонации.

— Да, всё в порядке. Ей стало нехорошо в дороге. Уже лучше.

Вероника стояла рядом, чуть опираясь на него, и в какой-то момент сотрудница мельком посмотрела ей в глаза, на долю секунды. И этого мгновения почти хватило. Внутри, глубоко, там, где ещё теплилось что-то живое, вспыхнула отчаянная попытка — зацепиться, подать знак, сказать без слов: посмотрите внимательнее… пожалуйста… Но веки тяжело опустились. Когда она снова открыла глаза, женщина уже улыбалась Вениамину и возвращала документы. Всё было решено, без её участия. Дальше — контроль, проверка, ожидание — всё прошло так же легко, как будто их никто и не собирался останавливать. Она шла, спотыкалась, снова шла, как тень самой себя. Где-то рядом прозвучало объявление о посадке, Вениамин слегка сжал её плечо.

— Пойдём, — тихо сказал он, и она покорно шла рядом.

В самолёте было тепло и тесно, воздух — сухой, с лёгким запахом пластика и кофе. Веронику аккуратно усадили у окна, пристегнули, поправили ремень — всё те же точные, выверенные движения. Она не сопротивлялась, у неё не было сил, трудно было думать, сознание держалось на грани, как тонкая нить, готовая оборваться в любой момент. Вениамин сел рядом. Когда она невольно качнулась, он тут же подхватил её, позволяя голове опуститься ему на плечо, и задержал так, словно это было естественно, привычно, правильно.

— Спи, дорогая, ты устала, — демонстрируя заботу, произнёс он.

Рядом с ними сидела пожилая дама. Она смотрела, как бережно Вениамин обнимает Веронику и с восхищением подумала:

«Как мило! Этой молодой женщине очень повезло с мужем».

Самолёт начал движение, гул усилился. Где-то внутри, в самой глубине, почти исчезающим эхом отозвалась последняя, обрывочная мысль: если сейчас… не… Но что именно — она уже не знала. Когда самолёт оторвался от земли, Вероника этого не почувствовала, она уже проваливалась в темноту — не спасительную, не спокойную, а тяжёлую, вязкую, лишённую снов. А внизу, под ними, медленно исчезал город, привычный ритм, её единственный шанс...

Вероника проснулась не сразу — возвращение к сознанию происходило не скачком, а медленным, вязким подъёмом сквозь густую, тягучую темноту, в которой не было ни времени, ни мыслей, только ощущение собственного тела, чужого, тяжёлого, будто наполненного не кровью, а холодной водой, и лишь спустя какое-то время в этом безмолвии начали проступать звуки. Сначала — глухой, непрерывный гул, словно где-то далеко, за стенами мира, работал огромный механизм, затем — лёгкая вибрация под спиной, под руками, под каждой клеткой тела. Она не открывала глаза, но уже знала: она в самолёте. Мысль появилась — и тут же словно утонула, не успев оформиться.

Вероника попыталась пошевелиться, тело отозвалось с задержкой, как будто между желанием и движением лежала чужая воля, плотная и вязкая. Пальцы едва заметно дрогнули. Рука… чужая тяжесть… кто-то держит. Она открыла глаза. Свет был приглушён, тёплый, размытый, контуры расплывались, лица казались ненастоящими, как маски, и только одно ощущение было кристально чётким — рядом он, этот ужасный человек... Её голова действительно лежала у него на плече, а его рука — уверенная и сильная — придерживала её, будто это было не насилие, а забота, привычная близость. Он заметил, что она проснулась.

— Тише, — почти ласково произнёс он, слегка наклоняясь к ней, и его голос, мягкий для посторонних, внутри неё отозвался холодом. — Не делай глупостей, ты ещё слишком слаба.

Слова доходили медленно, как сквозь воду. Вероника попыталась отстраниться, но не смогла, тело не подчинялось. Паника вспыхнула мгновенно — резкая, жгучая, отчаянная — но тут же натолкнулась на ту самую пустоту, которую оставил в ней препарат, и словно рассыпалась, не сумев разгореться в полную силу. Она не могла даже испугаться как следует, и это было страшнее всего. Рядом кто-то шевельнулся, та самая пожилая женщина, сидевшая у прохода, с мягкой улыбкой посмотрела на них.

— Вы уже проснулись, милая? — сказала она с тёплой добротой, в которой не было ни тени сомнения. — Вам повезло с мужем. Он так заботился о вас всю дорогу.

Вероника медленно перевела на неё взгляд. Слова… смысл… понимание… Где-то глубоко внутри, как под толщей льда, отчаянно заколотилась мысль:

«Скажите… помогите… это не так…»

Но губы не двинулись. Вениамин чуть крепче сжал её плечо — едва заметно, почти нежно, но в этом прикосновении была угроза, чёткая и безошибочная.

— Ей стало плохо перед вылетом, — спокойно объяснил он, не отводя взгляда от Вероники. — К счастью, всё уже проходит.

Пожилая женщина понимающе кивнула, окончательно успокоившись. Мир вокруг снова поплыл. Вероника закрыла глаза — не потому, что хотела, а потому что веки стали невыносимо тяжёлыми. И в этом полусне, на границе сознания, где ещё оставалась последняя искра ясности, вдруг возникло не чувство, не мысль даже — скорее инстинкт, слабый, но упрямый: она ещё жива, а значит — это ещё не конец. Где-то глубоко, сквозь вязкую тишину, начала медленно, с трудом, собираться новая, едва различимая решимость, пока ещё хрупкая, как тонкая трещина во льду, но уже существующая, уже не позволяющая ей окончательно раствориться в той пустоте, в которую её пытались погрузить.

* * *

Аглая не была уверена, что муж Вероники, Альберт, не заподозрит подмену. Она не сомневалась, что Вениамин разницы не заметит. Этот самовлюблённый, властный деспот не был знаком с тонкостями интуиции. Для него всегда была важна обёртка — яркая, красивая, удобная, а внутренние качества, чувства, эмоции, желания другого человека, не имели никакого значения. Но Альберт — другой. Из того, что сестра успела рассказать ей про него, складывалось впечатление, что он очень тонко чувствует Веронику, поэтому с ним могут возникнуть трудности.

Она всё-таки приехала в гостиницу, зашла в их номер, переоделась в удобную одежду и приготовилась ждать Альберта. Аглая придумала план отступления, так, на всякий случай: если вдруг он не признает её своей женой, то она просто скажет, что они с Вероникой встретились в городе и решили его разыграть. Но он молодец, не купился! А потом, она просто исчезнет. Тихо и незаметно. Денег, конечно, у неё мало. Всего несколько тысяч, которые ей удалось прихватить перед уходом, несколько сотен долларов было в кошельке у Вероники, плюс её банковские карты. Пароли она не знает, но это легко исправить, лично посетив отделение банка... Но, это всё, если... Она не успела додумать, дверь открылась почти бесшумно, и Альберт вошёл в номер так, будто последние силы остались где-то за его пределами — в коридорах, лифтах, чужих разговорах и делах, которые тянулись за ним весь день, не отпуская ни на минуту. Он на секунду задержался у входа, провёл рукой по лицу, словно стирая с него усталость, и только потом поднял взгляд.

— Прости, я задержался, — сказал он ровно, без напряжения, с той самой интонацией, в которой не было ни настороженности, ни попытки что-то уловить. — День вышел… тяжёлый.

Он прошёл внутрь, не останавливаясь, на ходу снимая пиджак и небрежно бросая его на кресло, как делал, должно быть, не раз, и в этом движении была та самая обыденность, на которую Аглая так рассчитывала и которой сейчас, вопреки всему, отчаянно нуждалась.

— Голова просто раскалывается, — продолжил он, чуть поморщившись и коснувшись виска. — Я, наверное, сегодня не потяну ни прогулки, ни ужина где-нибудь в городе… Если ты хотела, извини.

Он говорил спокойно, устало, почти не глядя на неё, как человек, который уверен, что перед ним — та самая близкая, и дорогая жена, не требующая проверки или сомнений. Аглая почувствовала, как напряжение, сжавшее её внутри с того самого момента, как она переступила порог этого номера, медленно, почти незаметно ослабевает, отступает, позволяя дыханию выровняться, а мыслям — вновь выстроиться в привычный, холодно-расчётливый порядок.

— Всё нормально, — ответила она мягко, подбирая интонацию, в которой было достаточно тепла, но не было ничего лишнего, что могло бы выдать её неуверенность. — Я тоже никуда не хочу, отдохнём здесь.

Она сделала шаг навстречу, словно это было естественно, привычно, и остановилась на той дистанции, которая казалась ей безопасной, не слишком близкой, чтобы он почувствовал разницу, и не слишком далёкой, чтобы не показаться отстранённой.

— Может, тебе что-нибудь дать? Таблетку, воду? — добавила она, стараясь, чтобы забота звучала спокойно, без усилия.

Альберт коротко кивнул, опускаясь на край кровати и на секунду закрывая глаза, будто сам факт того, что он уже здесь, в тишине, рядом с ней, позволял ему хоть немного отпустить напряжение.

— Если есть что-нибудь от головы, было бы неплохо, — сказал он, не открывая глаз.

Аглая развернулась, чтобы скрыть выражение лица, и подошла к столу, где лежали её вещи — точнее, вещи Вероники, которые теперь должны были стать её продолжением, её прикрытием, её новой оболочкой. Она на мгновение задержала взгляд на сумке, будто проверяя саму себя, затем достала упаковку, налила воду и вернулась. Он принял таблетку, не задавая вопросов, не вглядываясь в её лицо, и это было почти странно — та лёгкость, с которой он принимал её присутствие как данность, не требующую подтверждений.

— Спасибо, — тихо сказал он, делая глоток и отставляя стакан.

Аглая опустилась в кресло, позволяя себе наконец расслабиться настолько, насколько это вообще было возможно в её положении, и внимательно, но незаметно наблюдала за ним, за тем, как он откидывается назад, как проводит рукой по лбу, закрывает глаза, окончательно отдаваясь усталости. И в этой усталости, такой естественной, ничем не прикрытой слабости другого человека, она вдруг почувствовала не только облегчение, но и странное, холодное преимущество. Пока всё шло так, как ей нужно, и именно в этом «пока» заключалась её единственная возможность закрепиться, вжиться, стать настолько естественной, чтобы у него не возникло причин сомневаться вовсе. Она медленно отвела взгляд, позволяя себе чуть глубже вдохнуть. Внутри появилось ощущение, что она действительно может удержаться здесь — не на минуту, не на час, а дольше, если будет достаточно внимательной, осторожной и… терпеливой.