На орбиту мы так и не вернулись.

Хотя челнок уже прогревал дюзы на дворцовой площадке, и Настасья Николаевна успела взяться за ручку двери, когда пришёл доклад, что безопасного коридора для возвращения на свои корабли больше нет. Ни для адмиралов, ни для санитарных бортов, ни для кого. Над Суражем-4 начинался бой, а сквозь бой не летают даже те, кому позарез нужно на собственный мостик.

Пару минут назад я выпросил у государя разрешение ещё немного побыть адмиралом. Вселенная приняла заявку в работу с расторопностью, которой я за ней прежде не замечал.

— «2525» подождёт, — сказал император. — И «Елизавета Первая» подождёт.

— Моя «Елизавета» стоит в секторе практически без верхней палубы, — Зимина попыталась отстоять свою позицию с той особой аккуратностью, которая заменяла ей ругань. — Ей только и остаётся, что ждать. А вот мне — нет.

— Вам тоже, Настасья Николаевна. — улыбнулся Иван.

В принципе, подумав, я согласился с доводами государя…

Внезапное появление свежих сил противника — самый быстрый в Империи способ пересмотра кадровых вопросов.

Четырнадцать вымпелов первого министра шли к планете. Не крались, не щупали оборону, не разворачивались в поисковые порядки — шли, как летят домой. «Агамемнон» вёл, «Барбарос Хайреддин» держался в полукорпусе за ним, и две колонны больших десантных кораблей тянулись следом, похожие на обоз.

Самое страшное в тылу нашего орбитального хозяйства, на дальних стояночных орбитах, висели транспорты. Несколько десятков судов и БДК, набитых штурмовыми подразделениями императора: тяжёлая пехота, которую свозили сюда под операции по добиванию эскадры Суровцева и которую никто не успел ни спустить вниз, ни увести. Час назад это называлось резервом. Теперь это называлось лёгкой добычей.

Девять кораблей Керема Рейса отделились от ордера и рванулись туда — крейсера и галеры, лёгкие, злые, с нимидийскими таранными форштевнями. Остальные продолжали идти к планете, даже не оглянувшись: адмирал-паша выделил на бойню ровно столько, сколько счёл нужным, и в этой логике было больше презрения, чем в любом ультиматуме.

Эфир лопнул сразу.

— … «Двина-11», атакован, повторяю, атакован! Дайте целеуказание, хоть кто-нибудь!..

— … я транспорт, я не могу с ним драться, у меня четыре зенитки и полторы тысячи человек за переборками!..

— … отхожу к Суражу-3, к рудным модулям… может, среди ферм нас не разглядят…

Страшнее всего были не залпы. Страшнее всего было то, что никто из них не ждал команд, — потому что команд не было. Сектору полагался командующий — тот самый, что стоял сейчас на планете, под слоем атмосферы, охраны и высочайшего неудовольствия, и слушал их голоса. Обстоятельства моего отсутствия на орбите носили красивое название «аудиенция», только тысячам людей на этих бортах от красивых названий было не легче. Транспорты разлетались по орбите, как голуби с площади: кто-то жёг маршевые, пытаясь оторваться от планеты, кто-то нырял к ближайшим промышленным модулям, надеясь затеряться среди добывающих ферм и бункеров с нимидийской рудой. Голубей это никогда не спасало.

Галеры догоняли их играючи. Я смотрел, как на планшете отметка преследователя сливается с отметкой беглеца, вспыхивает короткая строка телеметрии — и остаётся одна отметка, уже никуда не идущая. Иногда галера даже не тратила боезапас: таранный форштевень, разница скоростей — и транспорт с семью сотнями штурмовиков внутри раскрывался, как консервная банка. Расстрелянным везло больше. У расстрелянного корпуса есть шанс удержать герметичность хотя бы по отсекам.

Наблюдательность — проклятие моей профессии: я поймал себя на том, что оцениваю работу османских канониров, и оценка выходила высокой.

Доклады сыпались императору один за другим. Дежурные офицеры зачитывали их вполголоса, как сводки о наводнении: «Двина-11» уничтожена. «Ладога-2» уничтожена. «Терек» протаранен, разлом практически посередине, спасательных капсул не наблюдается. Иван Константинович стоял неподвижно, и только пальцы его на кромке планшета делались всё белее. Восьмилетний человек смотрел, как убивают его лучшую пехоту — по семьсот, по тысяче душ за погасшую отметку, и молчал, потому что приказывать в этой каше было некому и нечего.

Некому и нечего — это состояние, которое держится ровно до той секунды, пока кто-нибудь не взвалит его на себя. Вопрос о том, что я делаю с чужими полномочиями, сегодня уже разбирали в этом кабинете. Разбор прервали на самом интересном месте — грех было не воспользоваться.

— Дежурный оператор, — сказал я. — Общий канал на все транспорты и БДК орбитальной группы. Немедленно.

Офицер посмотрел с экрана, но не на меня — на императора. Правильно посмотрел: некоторое время назад меня сюда привезли выяснять, не много ли я на себя беру.

— Исполняйте, — кивнул Иван Константинович, не поворачивая головы.

Настасья Николаевна коротко взглянула на меня. В этом взгляде не было ни удивления, ни вопроса — только деловитая готовность человека, который уже прикинул, какую часть работы заберёт себе.

Микрофон мне достался лёгкий, изящный, из тех, что делают для докладов и поздравлений. Ничего. Сегодня ему предстояла другая работа.

— Всем судам орбитальной группы. Говорит контр-адмирал Васильков. Слушайте приказ. Немедленно — снижение. Вход в атмосферу по кратчайшей траектории, посадка на Сураж-4: полосы космодромов, степь, солончаки, любая ровная поверхность в пределах достижимости. Не строиться. Не ждать соседей. Не запрашивать подтверждения. Пошли.

Эфир осёкся — и взорвался снова.

— Говорит командир БДК «Онега-7». Господин контр-адмирал… вы понимаете, что приказываете? На поверхности мы неподвижные мишени! Нас с орбиты расщёлкают, как на полигоне!

Голос был немолодой, сорванный, и я его понимал. Всю жизнь этих людей учили одному: живучесть — это ход и манёвр. Я предлагал им лечь и не шевелиться.

— «Онега-7», отвечаю. Ваши корабли уже потеряны. Все до единого. У галер противника ход вдвое выше вашего, у вас зенитки против среднего калибра. Манёвром вы выигрываете четверть часа агонии. Поэтому слушайте внимательно: я не спасаю ваши корабли. Я спасаю тысячу человек у вас за переборками. Из горящего корпуса на земле люди в ратниках выбраться сумеют. Из разрушенного корпуса на орбите им выбираться некуда. Вниз, командир. Быстро!

Секунды две в канале жила одна пустая несущая. Я успел прикинуть, что скажу, если он откажется, и ни одно из этих слов мне не понравилось.

— … Принял. «Онега-7» пошла на снижение.

— Говорит «Ладога-9», — вклинился другой голос, моложе и злее. — Допустим, сядем. Дальше что? Ждать на стоянках, пока нас накроют сверху?

— Не ждать, — сказал я. — Сели — аппарели вниз, людей наружу и бегом от бортов, чем дальше, тем лучше. Корабль на грунте — уже не корабль. Это крыша, которая скоро загорится. Не сидите под ней.

— … Понял вас. Принял.

По голосу было слышно, что не понял. Ничего. На полосе такие вещи доходят быстро.

Главное они пошли.

Экран расцвёл десятками нисходящих дуг — неровных, торопливых, безобразных с точки зрения любого учебника: БДК валились в атмосферу на предельных углах, борт к борту, без эшелонирования, и атмосфера Суража встречала их такой болтанкой, что телеметрия захлёбывалась. Плевать на учебники. Учебники пишут для тех, у кого есть завтра.

Настасья Николаевна встала рядом со мной и молча занялась тем, что умела лучше всех: превращением паники в расписание. Она вызывала борта по одному, коротко, без единого лишнего слова, и втискивала их торопливые дуги в подобие очереди.

— «Двина-3», примите вправо, ваш коридор занят… Полоса у рудных терминалов, старая, грузовая. Вижу, что короткая. Вам с неё не взлетать, командир. Вам на неё упасть, желательно аккуратно.

— Разводите их по разным районам, — сказал я вполголоса. — Чтобы одним накрытием…

— Уже развожу, Александр Иванович, — отозвалась она, не поднимая головы. — Займитесь своим делом. У вас отлично выходит говорить в общий канал страшным голосом.

Крыть было нечем.

Из всех людей, с которыми можно было застрять в чужой резиденции посреди разгрома, судьба выдала мне единственного, с кем застревать не обидно. Вслух я этого, разумеется, не сказал: не то место, не тот день и многовато микрофонов.

Девять — вот цифра кораблей противника, которая нас спасала. Не доблесть, не тактика — простая нехватка палачей. Пока галеры Рейса потрошили замешкавшихся на высоких орбитах, пока крейсера гонялись за беглецами у добывающих ферм, нижний эшелон нырял. Девять кораблей не успевают быть в тридцати местах сразу; у всякой резни есть пропускная способность.

— Сколько успеет? — спросил император, не отрывая глаз от планшета.

— Треть, — сказал я. — Если Рейс не бросит охоту у модулей — треть.

— А если бросит?

— Тогда меньше.

Он кивнул и больше не спрашивал. Гинце за его плечом впервые за день не имел наготове процентов.

Примерно треть и вышла. Остальные две трети остались наверху — россыпью остывающего металла на неправильных орбитах, и у каждой отметки в этой россыпи имелись имя, номер и список личного состава, который кому-то ещё предстояло сверять. Я понимал, что сейчас это называется победой.

Первые БДК коснулись грунта уже через четверть часа — если слово «коснулись» вообще применимо к тому, как многотысячетонная коробка бьёт брюхом в полосу, зарывается, скребёт бетон и замирает в туче пыли и пара. С аппарелей ещё не осевших кораблей сыпались штурмовики: чёрные точки, ручейки, потоки. Кто-то выводил технику, большинство бежало налегке, и это было ровно то, чего я хотел. Бегущий солдат жив. Остальное — детали.

Адмирал Рейс понял, что добыча уходит.

Османы ударили с орбиты, вдогонку, чуть ли не по площадям. Плазма с такой дистанции приходит вниз растрёпанной, широкой, уже не сгустком, а огненным дождём, но десантному кораблю на полосе хватает и дождя. На кадрах с уцелевших камер космодрома накрытие ложилось по стоянкам: один БДК вспух изнутри и осел, второй переломился, у третьего занялась корма, и из его носовых аппарелей всё ещё выпрыгивали люди — в дыму, наискось, кубарем, на фоне собственного пожара. Кто успел отбежать — отбежал. Кто был в кормовых трюмах, тот остался там, и я запретил себе прикидывать, сколько их, потому что этой арифметикой мне ещё заниматься ночью, а ночью я с ней справляюсь хуже.

Император смотрел туда же, куда и я.

Полосы горели. Вдоль них, между остовами, по бетону и рыжей степной траве разбегались от огня маленькие тёмные фигурки — сотни, тысячи фигурок: пригибаясь, падая, поднимаясь и снова бегом.

Живые.