Сборы начал с книг.

За полтора года я прочел собрание Сушкина целиком, часть вообще по два-три раза, и сейчас стоял перед стеллажами с пустым вещевым мешком и решал простую задачу. Взять, конечно, хотелось все, но что-то надо было оставить Империи, чтобы они не подумали, что утащил с собой слишком много.

Трактат лег на дно первым, завернутый в кусок чистой холстины. Потом я начал отбор. Снимал книгу с полки, открывал на заложенных страницах, прикидывал, чем она мне еще пригодится, и либо укладывал в мешок, либо ставил обратно.

Всего вышло около двух десятков томов. Я перевязал стопку ремнем, чтобы не разъезжалась, и уложил поверх трактата.

Дневники целиком забирать смысла было мало. Большую их часть занимали хозяйственные записи, счета и жалобы на подчиненных, и я еще в первые месяцы прошелся по всем тетрадям и вырвал те листы, где было главное.

В отличие от книг, которые собирался оставить себе, листы из дневников я планировал отдать в итоге Кавелиным, и теперь эта пачка, толщиной в два пальца, перетянутая шнуром, легла в мешок последней из бумаг.

Потом настала очередь железа.

Обломки секиры лежали у стены. Два полумесяца (один в виде трех кусочков), древко, разломанное надвое, и россыпь осколков. Целый полумесяц я согнул почти пополам, чтобы получилось его протащить, и теперь он походил на исполинский рыбацкий крюк.

Жалко было до сих пор. Подарок Михаила, оружие, с которым я прошел форпост, черепаху и эту лабораторию, заслуживал либо перековки, либо заслуженного места на стене моего дома, если у меня когда-нибудь будет дом. Я обмотал лезвия мешковиной и поставил рядом с книгами.

С броней вышло проще. Она была почти полностью уничтожена, как и секира, но, признаться, к ней у меня не было такого сентиментального отношения, даже несмотря на то, что я выковал ее своими руками.

Так что решил просто оставить ее тут, в месте последнего боя. Это в каком-то смысле тоже было почтение памяти.

И на этом, по сути, все. Еда мне была больше не нужна, никаких лабораторных материалов брать с собой не собирался — брезговал. Тем более не нужны мне были бытовые предметы из комнат Сушкина. Оставалось лишь попрощаться.

Я вышел в главный зал и остановился посреди него. Под сводом привычно и сухо гудели аварийные лампы, питаемые от автономного генератора. Этот гул полтора года заменял мне и сверчков, и ветер, и человеческие голоса.

Взгляд упал на пустые клетки. Пленников я выпустил из клеток, как только вернул себе достаточно сил. Кормил их, разговаривал с каждым. Перепробовал на них все, что нашел у Сушкина о работе с чужим Духом, и еще много того, чего у него найти было нельзя.

Но через несколько недель осталось только признать очевидное. То, что с ними сделали, было необратимо. Разум в этих телах выгорел до основания, остались боль, голод и стремление убить меня, и с каждой неделей боли становилось больше.

Я убил их сам — каждого, быстро и максимально безболезненно. Тела кремировал.

Постоял еще немного, потом поднялся в воздух и подлетел к потолку. Из того колодца, что я когда-то пробил за пару ударов, все еще торчал ледяной столб, нисколько не изменившийся.

Второй, шагах в трех от него, я выжигал полтора года: с оплавленными краями и настолько узкий, что я мог в него протиснуться, только вытянув руки вперед, как пловец, прыгающий в воду рыбкой.

Я примерился, выдохнул и просочился в него.

Холод льда артефакта тут же впился в кожу болезненными иглами. Сейчас у меня было достаточно энергии, чтобы экранировать его воздействие, но поначалу это была самая настоящая пытка.

К счастью, протолкнуться нужно было совсем недалеко. Я выдыхал, стенки на миг покрывались изморозью от моего же тепла, и следующим движением я эту изморозь стирал грудью. Под моими ногами, следуя за мной, тянулись три мешка: с книгами, обломками секиры и одеждой, которую я, чтобы не застрять в колодце, пока что на себя не надевал.

Метр я прошел, потом еще один. На третьем свело пальцы, и я погнал Дух в кисти, отогревая их изнутри. И вот, наконец, магический лед сменился обычной вечной мерзлотой, которая была мне вообще не страшна.

Если бы белый код схватывал всю толщу до поверхности, а это были десятки метров, я бы вылез только к сорока годам, пожалуй.

Вечная мерзлота после белого льда показалась почти теплой. Она поддавалась легко: я плавил и раздвигал ее перед собой короткими выдохами пламени, а земля оседала и парила.

Пахла она глиной и прелью, и от этого запаха, какого-то до боли ностальгического, у меня свело горло. Последние метры я почти пролетел, выскочив на поверхность, как пробка из бутылки, поднял голову и увидел небо.

Оно стояло надо мной во всю ширину мира, молочное и высокое. Полярное лето. Я опустился, сел рядом с краем колодца и первый раз за полтора года вдохнул по-настоящему. Воздух, холодный и чистый, пошел в грудь, и я пил его большими глотками, как воду после долгого боя. Голова слегка поплыла.

Пока одевался, я огляделся. Купол выглядел точно так же, как я помнил, только сейчас покрылся белой коркой. А в тех местах, где сражение пробило в нем дыры, торчали ледяные наросты.

Вокруг него в некоторых местах стояли строительные леса. Кажется, имперцы пытались вскрыть белый лед, но у них ничего не получилось, что ожидаемо, и они ушли несолоно хлебавши.

На юге меня ждала Стена. Но я смотрел не на юг.

Закрыл глаза и потянулся через нашу с Вирром связь. Все эти месяцы лед экранировал все, кроме понимания, что он жив (как и для него, что жив я), но теперь я наконец мог ощутить, где он.

Летел долго, почти двое суток, не особо торопясь и наслаждаясь ветром, небом, солнцем, запахом сосен, свежим мясом, кстати. К концу второго дня по связи пошло нетерпение, уже не мое, а встречное, горячее. Вирр меня почуял и летел навстречу.

Я увидел его над гребнем сопки, черную точку в белесом небе, и точка эта росла так быстро, что я успел только скинуть мешок. Дальше на меня рухнула гора.

Он все-таки притормозил в последний миг, но и того, что осталось от разгона, хватило снести меня с ног, обрушить на землю и прокатить по снегу. Хотя не то чтобы я особо сопротивлялся, хех.

Он довольно рычал, облизывал меня всего, и сквозь нить валило такое густое, оглушительное счастье, что у меня заломило в висках. Я тоже вцепился ему в мех, ткнулся лбом в горячую шкуру и, кажется, что-то говорил. Что-то вроде «ну все, все, я тут». Слова были глупые, но других у меня в тот момент и не нашлось.

Успокоились мы нескоро.

Когда Вирр наконец отодвинулся и дал себя рассмотреть, я присвистнул. Он вырос. Стал выше на добрый метр и раздался в груди, лапы налились мощью, лоб стал тяжелее.

Потом я потянулся к нему духовным зрением, к тяжелому ровному жару его Камня, и присвистнул второй раз. До старшего Камня он еще не дошел, но дорога туда, судя по этому жару, осталась уже недолгой. Год, может, два.

За его спиной, шагах в двадцати, стояла Агата, соскочившая с него на высоте метров пятидесяти и, кажется, вообще без труда приземлившаяся на ноги.

Вот она осталась прежней до последней мелочи, будто и не было этих полутора лет. Разве что одежка теперь была по размеру. Она стояла в стороне, пока мы с Вирром боролись, и подошла только теперь.

Впрочем, внутри она изменилась куда сильнее волка. Полтора года назад ее тело было пустым сосудом, который только начал наполняться. Теперь Дух ровно, глубоко светился в самой плоти, в каждой жилке.

Чистой физикой Агата была сильнее Вирра даже с его черным пламенем. Пожалуй, по общему объему энергии ее тело равнялось моему Столпу, а кто победит в бою, я вообще не стал бы зарекаться. И все это в теле, которое на вид можно было переломить через колено.

Мне пришло от нее короткое теплое касание, вроде ладони на плечо. Рада.

— Я тоже, — сказал вслух. — Ты не представляешь, до чего я рад вас видеть.

Мы сели у поваленной сосны, я развел костер — скорее для уюта, чем для тепла, — и начал расспрашивать.

— Вирр, расскажи про наших. Кто сейчас в Улье, на Стене?

Вирр улегся полукругом, накрыв меня боком от ветра, и по связи пошли образы. Он научился давать их плотнее и подробнее, чем раньше, целыми связками.

Наташа. Она стояла на гребне Улья и смотрела за Стену. Этот образ Вирр достал первым и мгновенно. Потом пошли Артем в наледи по самые брови, Ян с пустым правым рукавом, подколотым к плечу, хмурый Миша, стоящий у пушечного расчета и что-то выговаривающий наводчику.

Потом лица пошли гуще — вперемешку, десятками. Все, кого Вирр считал своей «стаей», то есть члены моего клана. Правда, среди них я не нашел Нину, и в груди как-то потяжелело. Но не стоило сразу ожидать худшего.

— Ладно, — сказал я. — А теперь главное. Наши знают, что я жив?

Вместо ответа он показал мне Наташу еще раз, но уже иначе. Она стояла перед ним, положив ладонь на морду, и не отпускала, пока он держал для нее образ. Мой образ. Живого меня.

— Ты ей сказал, — выдохнул я.

Пришло подтверждение, спокойное и чуть самодовольное. Да, сказал и давно, и виделись с тех пор они уже больше десятка раз, и он каждый раз ей подтверждал, что со мной все в порядке.

— Вирр, ты золото. — Я обхватил его морду обеими руками и прижался лбом к переносице. — Спасибо. Ты даже не представляешь, что для нее сделал. И для меня.

Он понимал, судя по тому, как довольно загудело пламя на его хребте.

Я повернулся к Агате. Она сидела по ту сторону костра, смотрела в огонь, и отсветы ходили по ее неподвижному лицу.

— Агата, у меня к тебе вопрос, и я хочу, чтобы ты подумала, прежде чем отвечать. Скоро я уйду. Далеко, на юг, и дорога, скорее всего, выйдет опасной. Вирра я попрошу остаться при наших. А тебя хочу позвать с собой. Пойдешь?

Она оторвалась от огня и посмотрела на меня. Ответ пришел по нити напрямую, минуя Вирра, и раньше, чем я договорил последнее слово. Она соглашалась сразу и без колебаний, вроде шага через порог.

— Вот так сразу? Я же сказал, подумай.

Пришло то же согласие.

— Спасибо, — сказал ей тихо. — Мне это важно.

Оставалось последнее на сегодня, и я снова повернулся к Вирру.

— Слетай к Стене, к Улью. Найди Наташу и приведи ее сюда. Только ее одну, слышишь? Скажи ей… покажи ей меня. Этого хватит.

Вирр вскочил так, что от костра брызнули угли. По связи пришло короткое: я быстро. Он разбежался в три прыжка, ударил пламенем из-под лап и ушел в белое небо черной раскаленной стрелой. Я смотрел ему вслед, пока пятно его огня не растворилось в белесой дымке над сопками.

Потом подкинул веток в костер. Мы с Агатой остались вдвоем.

— Агата, — позвал через полчаса молчания, — можно я снова спрошу тебя о прошлом?

Она подняла на меня глаза. По связи пришло согласие — спокойное, с легкой настороженностью на самом дне.

Я подождал, пока прогорит подброшенная ветка.

— Дьявол, — сказал я, глядя ей в лицо, пытаясь вложить в слово образ того, что понимал под этим. — Тебе что-нибудь говорит это слово?

Она замерла. Глаза у нее остановились. Похоже, слово ей было знакомо, но она не могла понять, откуда. Тянулось это очень долго. Угли успели подернуться пеплом.

Но потом по нити пришел ответ, и от ощущения отчаяния у меня заныло в груди. Внутри у нее было пусто. Она обыскала всю себя, но ничего не нашла. На глазах у нее выступили слезы.

— Тихо, тихо. — Я поднял ладонь. — Это ничего.

Но ее уже понесло. Образы пошли быстрее и рванее, наслаиваясь друг на друга. Синий лед, толщей до неба, и она спала в нем одна невесть сколько лет. И глухая, тяжелая тоска от того, что не могла вспомнить, кем была. Она сжала пальцами предплечья, свела плечи.

Я поднялся, обошел костер и сел рядом, вплотную.

— Посмотри на меня, Агата. Посмотри.

Она повернула голову. В глазах стояла сухая, взрослая мука, и от такого взгляда на юном лице мне сделалось очень не по себе.

— Я понял тебя, — сказал медленно, подбирая слова. — Тебе тошно жить, помня себя со льда и ни днем раньше. Так?

Пришло короткое, горькое согласие. И следом, толчком, пришла почти просьба: узнать хоть что-нибудь. Я взял ее за плечи и развернул к себе.

— Твое прошлое где-то есть, Агата. Оно было, значит, от него наверняка остались следы. В книгах, в камне, в чьей-то памяти — где угодно. И я обещаю тебе, слышишь, обещаю, что мы с тобой докопаемся до правды. Узнаем, кем ты была.

Она долго смотрела мне в лицо не мигая, и тоска в глазах медленно, толчок за толчком, стихала. Потом она просто ткнулась мне в грудь лбом, тяжело вздохнула и обняла так крепко, что мне пришлось призвать на помощь Дух, чтобы ничего не сломалось.

— Ну вот и все. Вот и договорились.

Я тоже положил ей руки на спину и голову и мягко погладил по волосам.

Усмешку получилось сдержать с огромным трудом. Насколько, если задуматься, это было абсурдно? Она выглядела как юная хрупкая девушка, а вела себя во многом и вовсе как ребенок.

Но на самом деле я сейчас обнимал не человека, а Зверя. И более того: Зверя такого уровня, что от ее истинной силы, вполне возможно, в буквальном смысле могла содрогнуться планета.

Дьявол. Я вычитал это в одной из книг Сушкина. И не только это.

Первая большая стадия называлась Конденсация Духа. Начинающаяся со сбора Духа, через Вены до Сердца у Магов, через Кровь, Плоть, Кости до Тела у Практиков, и до Роста Духа у Зверей.

Вторая большая стадия — Возведение Основы. У Магов это девять Кругов. У Практиков — Ядро, Столп и семь Чар. У Зверей — Камни Духа.

Третья большая стадия называлась Зарождением Звезды. У Магов она начиналась с Эфирной Сферы, потом была Эфирная Туманность, Эфирный Вихрь и Эфирная Звезда. У Практиков после Зерна Падмы шел Росток Падмы, потом Бутон Падмы, и, наконец, Звезда Падмы. А у Зверей после Камня Демона шли Кристалл Демона и Звезда Демона.

Было ли это завершением? Нет.

Четвертая большая стадия называлась Созданием Мира. И Зверь, прорвавшийся на стадию Создания Мира, способный, в числе прочего, оборачиваться человеком, именовался Дьяволом.

Вот насколько высоко была когда-то Агата. Разница между прошлой ею и нынешним мной была больше, чем между мной и обычным человеком. И вот такое существо сейчас искало утешения в моих объятьях.

* * *

Вирра я почувствовал на другой день. Нить дрогнула, натянулась, и по ней пошло знакомое упругое биение полета вперемешку с чем-то еще — теплым и чужим одновременно. Он летел не один.

Я вскочил.

— Летят, — сказал Агате и сам услышал, какой у меня голос. — Идем. Идем навстречу.

Через несколько часов появилась черная искра над горизонтом. Мы с Агатой, которую я нес на руках, приземлились, а Вирр упал с неба напротив. И еще до того, как улеглась поднятая им снежная взвесь, со спины его соскользнула Наташа и пошла ко мне быстрым шагом, а потом побежала. Я успел сделать навстречу шага три.

Она врезалась в меня, обхватила за шею и поцеловала так, что из головы выбило все заготовленные слова. Целовала долго и жадно, держа мое лицо обеими руками.

Отстранялась на полвдоха, смотрела и снова притягивала к себе. Я держал ее поперек спины, жадно отвечая на поцелуи, и чувствовал, как под плащом ходят лопатки. Она дрожала. Наталья Железная дрожала, и я вжимал ее в себя, пока дрожь не начала стихать.

Потом отстранилась и дала себя рассмотреть. За полтора года она стала чуть суше и тверже в лице, волосы теперь стригла короче, совсем по-походному. А я вот про стрижку в лаборатории забыл и теперь, не считая куска скальпа над ухом, на котором кожа восстановилась криво и волосы там просто перестали расти, я был куда более длинноволосым, чем моя девушка.

Она посмотрела на меня в упор долгим взглядом, который я так хорошо знал, и коротко, без замаха стукнула кулаком мне в грудь.

— Полтора года, — сказала она севшим голосом. — Полтора года, Саша!

— Наташ…

— Молчи. — Кулак снова уперся мне в грудь, уже без удара. — Тебя называли погибшим при мне. В строю, перед всем гарнизоном. Я стояла и слушала. А потом мы долбили этот лед всем, что у нас было, и он даже на сантиметр не просел. Ты понимаешь, что едва не умер? По-настоящему, насовсем?

— Понимаю. — Я накрыл ее кулак ладонью. — Но там были пленники, Наташ. Я верил, что вытащу всех.

Она смотрела на меня снизу вверх, тяжело дыша и явно едва сдерживая слезы.

— Ты опять хотел спасти всех, закрыв собой. Мы ведь говорили об этом. Я ведь брала с тебя слово.

— Брала. И я его помню. — Я осторожно разжал ее кулак, расправил пальцы, поднес к губам. — Прости меня. За эти полтора года, за молчание — за все.

Она глядела на мои руки, на свои пальцы в них, и что-то в ней наконец отпустило. Плечи опустились, дыхание выровнялось.

— Как я могу принять извинение за то, что ты пытался спасти людей? Не извиняйся, Саш. Я знала, какой ты, и приняла это уже давно, иначе даже не подумала бы тебя любить.

Она опять притянула меня к себе и поцеловала, уже медленно и спокойно, по-домашнему.

Спустя минут пятнадцать и еще много сказанных нежных и в целом бессмысленных слов я развел костер побольше, усадил Наташу на свернутый плащ, сел рядом и обнял.

— Ну, — сказал ей, — теперь рассказывай. Все с самого начала. Что было с вами эти полтора года?

Наташа помолчала.

— С самого начала, значит… — Она протянула руки к огню. — Ладно. Только начало у этой истории поганое, ты уж потерпи.

— Я полтора года терпел.

— Не смешно. — Она глянула на меня искоса, но уголок ее рта дрогнул. — Значит, так. Когда операция закончилась, какое-то время пытались пробить лед, а когда поняли, что это невозможно, тебя признали погибшим при штурме, представили к посмертной награде.

— Как почетно, — покачал я головой.

— К большой награде, между прочим. Ее Ян принимал, за клан. — Она подобрала прутик, поворошила угли. — Нам предлагали похороны. Пустой гроб, салют — все как положено. Мы отказались.

— Почему?

— Потому что ты был жив. Вирр показал мне тебя почти сразу. Живого. Я собрала костяк клана в тот же вечер и объявила. Мы какое-то время тоже пытались пробить лед, но не смогли и просто с тех пор ждали, веря, что ты найдешь способ выбраться, как и всегда.

Я посмотрел на Вирра. Он лежал по ту сторону костра, положив голову на лапы, и старательно изображал, что спит.

— Ушло от нас человек тридцать из новичков, которым я не сказала, что ты выжил. Кто в другие кланы, кто на вольные контракты. Осуждать их я, на самом деле, не берусь: служить памяти полтора года подряд трудно. Зато пришли новые. Много, Саша, и идут до сих пор. Твоя история гуляет по всем академиям и гарнизонам. В клан Пламенева хочет куча народу со всей планеты.

— В клан покойника.

— В клан человека, который в одиночку вскрыл тюрьму Кости и остался прикрывать чужой отход. — Она пожала плечами. — Мертвый ты, живой — им, похоже, без разницы. Ян с Артемом сейчас официально за главных, хотя место лидера, разумеется, вакантно. Ян, кстати, прорвался. Шесть Кругов.

— Ого. — Я прикинул сроки и присвистнул. — Силен.

— Он теперь любимый ужас новобранцев. Строит их одной левой, в самом буквальном смысле. — Она позволила себе короткую улыбку.

— А Нина? Вирр показал мне Улей, всех наших, а ее — нет. Где она?

— Вернулась во Врата Дьявола, — быстро сказала Наташа. — Жива и здорова. Форпост отстроили полностью: стены, башню — все. И приманку под ним запустили заново, так что волны Зверей уже идут по расписанию. И Нину с ее Пятым Кругом сделали командиром боевого подразделения из тех, кто просился к тебе в клан. Второе боевое подразделение возглавил Гриша, третье — Демьян. И это только те, кто достоин сражаться во Вратах Дьявола, и кто не перевелся в Улей. Нас уже несколько сотен, Саш.

Я откинулся на локоть. Ничего себе…

— Ладно, — сказал я наконец. — Теперь давай о плохом. Операция. Чем все кончилось, когда меня накрыло?

Наташа посмотрела на огонь. Отсветы легли на рубец поперек ее горла, и я в который раз подумал, что шрамов у нас на двоих становится многовато.

— Смотря что считать концом, — сказала она. — По бумагам операция признана частично успешной. Но по-хорошему это провал. Лабораторию мы так и не взяли, ты сам прекрасно знаешь.

— Потери?

— Очень тяжелые. — Она начала загибать пальцы, и по тому, как привычно это вышло, я понял, что счет она вела не раз. — Две Сферы шести Кругов, включая одну из пленниц.

— Правда?

Я закрыл глаза и еще раз услышал тот спокойный надтреснутый голос. «Иди, мальчик. Спасибо за освобожденные руки… за ноги». Я знал, что она вряд ли переживет тот бой — она была слишком истощена. Но получить подтверждение оказалось совсем другим делом.

— Да, к сожалению. Из Сфер пяти Кругов мы потеряли шестерых. Трое погибли в бою, еще трое оказались предателями. Но ты спас одну Сферу пяти Кругов из тюрьмы и еще двоих из той ужасной лаборатории, так что потери не так критичны, как можно подумать. И это все равно очень плохо. Хотя есть и хорошая новость. Ложкин догнал ледяную Магессу и разделал так, что, по его словам, она выбыла на годы. Кость осталась без второго бойца уровня Сферы семи Кругов, и это, похоже, их надломило. Они в эти полтора года почти не высовывались, прекратили нападения. Зализывают, видимо, раны.

— Это ненадолго, — покачал я головой. — Война уже была объявлена, и ни одна из сторон так просто не успокоится.

— Комендант тоже считает, что затишье кончится. Как и я.

Огонь потрескивал. Агата неслышно подошла и села рядом с Вирром, и тот, подвинув лапу, освободил ей место у теплого бока.

— Фая? — спросил я.

— Жива и пришла в себя. В столице, под имперской опекой. Так это называется в бумагах. По факту она осталась подопытной, пусть к ней и относятся как к принцессе. С учетом того, что она моложе Миши и уже продвинулась где-то наполовину к Седьмому Кругу, ее, кажется, считают следующей после тебя надеждой на Восьмой Круг.

Я кивнул. Наташа выпрямилась, отряхнула ладони и посмотрела на меня уже иначе — деловито и требовательно, как на разборе.

— Все, что знала, я рассказала. Теперь твоя очередь отвечать. — Она кивнула на юг, в сторону Стены. — Улей отсюда меньше чем в дне лета. Почему я здесь, Саша, а не ты там? Почему ты позвал меня сюда, вместо того чтобы просто вернуться?

Этого вопроса я ждал весь вечер и все равно взял паузу, подбирая первые слова. Она не торопила, умея ждать лучше всех, кого я знал.

— Потому что там, внизу, я успел прочесть бумаги Кости, — сказал я. — Про их людей на нашей стороне. Есть организация, о которой я не имел права говорить даже тебе. Служба внутри службы, глубже любой армейской разведки. Называется Орлы Сияния. В ней состоит Ложкин, в ней состоит Селезнев из Академии. И в ней состою я — он меня завербовал. Состоял, если быть точным.

Наташа смотрела на меня не перебивая. Только пальцы ее медленно сжались на колене.

— «Состоял», потому что я больше не могу им доверять. Крот Черной Кости сидит в самой верхушке Сияния. Понимаешь, что это значит? Каждый план и каждый список, все, что проходило через верх, надо считать прочитанным врагом.

— Надо рассказать! — ахнула Наташа.

— Кому? — Я развел руками. — Я знаю про крота, но я не знаю, кто еще рядом с ним не свой. Любое мое донесение может лечь на стол не тому человеку. Нет уж. Я больше не доверяю ни Кавелиным, ни Империи. И поэтому решил остаться мертвым, раз уж получил такой шанс. Лучшей маскировки у меня не будет никогда, и я собираюсь использовать ее, чтобы без внимания посторонних добраться до одного места. И проверить там одну теорию. Если ошибся, я вернусь, и мы будем думать, что делать дальше.

— А если не ошибся?

Я помолчал. В костре догорала последняя толстая ветка. Слишком долго я лишь отвечал на атаки. Пришла пора нанести удар самому.

— Выслушай мою просьбу. Когда вернешься в Улей, начинайте собирать клан. Выбирайте вне зависимости от Кругов, исключительно тех, кому больше доверяете. Готовьте припасы, маршруты, снаряжение на долгий переход. И будьте готовы к тому, что по моему слову вам, вероятно, придется дезертировать. Всем кланом из Улья, разом.

— Это трибунал, Саша. Конец всему, что мы строили. Куда идти-то? Куда ты нас зовешь?

— В Морозовскую волость Вяземского уезда. — Я смотрел ей в глаза. — Домой, считай. И оттуда чуть дальше на юг.

— Зачем? — Она подалась вперед, и в голосе впервые за вечер прорезалось недоумение, почти злость. — Что там такое, ради чего клан должен оказаться вне закона?

Я взял ее ладонь в обе руки. За костром светились глаза Вирра, рядом с ним сидела Агата, и белое небо стояло над нами всеми, как поднятый купол.

— Если я найду то, что рассчитываю найти… — Я перевел дыхание. — Мы… Не Кавелины, а мы, клан Пламенева, уничтожим Черную Кость.