До конца года в Королевской Гавани царил мир, омраченный лишь смертью Манфрида Мутона, лорда Девичьего Пруда и последнего из первоначального состава регентов при короле Эйгоне. Его светлость и до этого был слаб здоровьем, так и не восстановившись после Зимней горячки, так что его кончина не вызвала никаких пересудов. Чтобы восполнить освободившееся место в совете, лорд Рован обратился к сиру Корвину Корбрею, супругу леди Рейны. В то же самое время ее сестра леди Бейла возвратилась на Дрифтмарк с лордом Алином и их дочерью. Вскоре после этого принц Визерис привел двор в восторг заявлением, что леди Ларра носит ребенка. Вся Королевская Гавань возликовала.

Однако за пределами города 134 год от З.Э. не оставил о себе такой доброй памяти. К северу от Перешейка зима все еще держала землю в ледяных тисках. В Барроутоне лорд Дастин закрыл ворота перед сотнями голодающих поселян, собравшихся под стенами города. Белая Гавань справлялась с тем же бедствием чуть лучше — в порт ввозили провизию с юга, но цены на нее выросли так, что честный люд продавался заморским работорговцам в невольники, только чтобы накормить жен и детей, а люд не столь честный сам продавал жен и детей в рабство. Даже в Зимнем городке у самых стен Винтерфелла северяне опустились до того, что ели собак и лошадей. Морозы и голод свели в могилу треть Ночного Дозора, а когда тысячи одичалых обошли восточный край Стены по замерзшему морю, еще сотни черных братьев пали на поле брани.

На Железных островах после смерти Красного Кракена разразилась жесточашая борьба за власть. Три сестры покойного властителя со своими мужьями заключили под стражу Торона Грейджоя — мальчика, занявшего Морской трон — и предали его мать смерти. В то же время его более дальние родичи вступили в союз с лордами Харлоу и Блэктайдами, чтобы возвести на трон Родрика, единокровного брата Торона, а жители острова Большой Вик собрались под знаменами претендента по прозвищу Соленый Сэм, который будто бы происходил от черной крови Хоаров.

Эта кровавая трехсторонняя свара кипела на островах полгода, до той самой поры, когда на острова прибыл сир Лео Костейн со своим флотом, и с кораблей на острова Пайк, Большой Вик и Харлоу высадились тысячи ланнистерских воинов с мечами и копьями. Лорд Дубовый Кулак отказался помочь дому Ланнистеров с отмщением, но старый Морской Лев оказался более податлив к уговорам леди Джоханны. Поколебало старика, возможно, обещание леди Ланнистер выйти за него замуж, если он приведет Железные острова под власть ее сына. Обещанное, правда, сиру Лео оказалось не под силу — он пал на каменистых холмах Большого Вика от меча Артура Гудбразера, и три четверти его кораблей были захвачены врагом или канули в холодное серое море.

Хотя желание леди Джоханны предать мечу всех железнорожденных до последнего осталось без удовлетворения, нельзя усомниться, что ко временам окончания этой войны Ланнистеры вернули свой долг сполна. Сотни ладей и рыбацких лодок были преданы огню, как и многие дома и селения. Жен и детей железнорожденных, чьи мужья и отцы причинили столько горестей Западным землям, убивали везде, где только находили. Среди павших были девять ближайших родичей Красного Кракена, две из трех его сестер и их мужья, лорд Драмм со Старого Вика и лорд Гудбразер с Большого, а также лорды Вольмарк и Харлоу с острова Харлоу, Ботли из Лордпорта и Стоунхаузы со Старого Вика. Еще тысячам осталось лишь умереть от голода до конца года, поскольку Ланнистеры также вывезли на материк превеликое количество зерна и соленой рыбы из зимних запасов, а то, что не смогли увезти, испортили на месте. Хотя Торон Грейджой и остался сидеть на Морском троне, когда его защитники отстояли от ланнистерского войска стены Пайка, его единокровного брата Родрика взяли живым и увезли в Утес Кастерли. Там леди Джоханна велела его оскопить и определила своему сыну в шуты.

На другом конце Вестероса во второй половине 134 года от З.Э. также вспыхнула борьба за право преемства, когда леди Джейн Аррен, Дева Долины, умерла в Чаячьем городе от грудной простуды. Ей было сорок лет. Дева Долины скончалась в Доме Матери Марис на скалистом островке в гавани Чаячьего города на руках своей «дорогой наперсницы» Джессамины Редфорт. На смертном одре леди Джейн продиктовала свою последнюю волю, назначив наследником сира Джоффри Аррена. Последние десять лет сир Джоффри служил ей верой и правдой в должности Рыцаря Кровавых Ворот, обороняя Долину от свирепых дикарей со взгорий.

Сир Джоффри, правда, приходился покойной лишь пятиюродным братом; по степени родства ей был гораздо ближе брат двоюродный — сир Арнольд Аррен, который и до того дважды пытался свергнуть Деву Долины. Сам Арнольд Аррен повредился рассудком, проведя после разгрома его второго восстания немало лет в небесных камерах Орлиного Гнезда и подземельях Лунных Врат. Но у него был сын Элдрик Аррен, человек вполне здравого рассудка, хитрый и честолюбивый — теперь он поднялся защищать права отца. Многие лорды Долины встали под его знамена, настаивая, что старые законы наследования нельзя отставить в сторону ради «прихоти умирающей бабы».

Явился и третий претендент, некто Изембард Аррен, глава семейства Арренов из Чаячьего города — еще более отдаленной родни этого великого дома. Аррены из Чаячьего города, отделившись от собственно Арренов во времена царствования короля Джейхейриса, занялись торговлей и разбогатели. Шутили, что сокол на гербе у Изембарда Аррена сделан из золота, и его самого прозвали Золоченым Соколом. Теперь он пустил это богатство в ход — раздавал взятки лордам помельче, чтобы те поддержали его притязания, и ввозил из-за Узкого моря наемников.

Лорд Рован делал, что мог, чтобы уменьшить эти бедствия — велел Ланнистерам покинуть Железные острова, посылал провизию на Север и вызывал Арренов в Королевскую Гавань, чтобы те представили свои претензии на суд регентов, но все его усилия по большей части не достигли цели. И Ланнистеры, и Аррены пропустили его указы мимо ушей, а в Белую Гавань прибыло слишком мало провизии, чтобы даже смягчить голод. Лорда Таддеуса Рована, как и мальчика, которому он служил, любили, но не боялись. К концу года при дворе стали ходить шепотки, что государством правят не регенты, а лиснийские менялы.

Хотя двор и горожане души не чаяли в королевском брате — умном и любезном мальчике — о его жене-лиснийке нельзя было сказать того же. Ларра Рогаре поселилась в Красном замке вместе со своим мужем, но сердцем она оставалась в Лисе. Бегло говорившая на высоком валирийском и диалектах Мира, Тироша и Старого Волантиса — помимо своего родного лиснийского — леди Ларра даже не пыталась учить общий язык, предпочитая сообщать о своих желаниях через переводчиков. Все ее фрейлины были лиснийками, равно как и прислуга. Наряды ее тоже все были из Лиса, даже белье: корабли ее отца доставляли ей последние лиснийские моды трижды в год. У нее даже была собственная стража. Лиснийские мечники охраняли ее денно и нощно, находясь в подчинении у ее брата Моредо и немого великана из бойцовых ям Миэрина по прозвищу Сандок Тень.

Все это двор и королевство, возможно, и приняли бы со временем, не упорствуй леди Ларра в своем желании поклоняться собственным богам. Она не почитала ни Семерых, ни Старых богов Севера. Ее молитвы были обращены к многочисленным богам Лиса: шестигрудой кошке Пантере, Индросу Сумеречному, который был мужчиной днем и женщиной ночью; Баккалону, Бледному Отроку-воину и безликому Саагейлю, посылавшему людям боль.

Ее фрейлины, слуги и стражники иногда присоединялись к ней для отправления этих странных, древних культов. Кошек настолько часто видели вбегающими и выбегающими из ее покоев, что пошли разговоры, будто это ее шпионы, мурлыкающие ей своими тихими голосами обо всем, что происходит в Красном замке. Говорили даже, что Ларра сама умела превращаться в кошку, лазавшую по городским канавам и крышам. Вскоре поползли и более темные слухи. Служители Индроса будто бы обладали способностью при совокуплении превращаться из мужчины в женщину и из женщины в мужчину, и шептались, что ее светлость частенько пользуется этой возможностью во время сумеречных оргий, чтобы посещать бордели на Шелковой улице как мужчина. И всякий раз, когда случалось пропасть ребенку, невежды глядели друг на друга и говорили о ненасытно жаждавшем крови Саагейле.

Еще менее любимы, чем Ларра из Лиса, были три ее брата, приехавшие вместе с ней в Королевскую Гавань. Моредо командовал стражей сестры, пока Лото взялся открыть новое отделение банка Рогаре на вершине холма Висеньи. Самый младший, Роггерио, открыл возле Речных ворот роскошный лиснийский дом подушек под названием «Русалка» и наполнил его попугаями с Летних островов, обезьянами из Соториоса, а также сотней экзотических девушек (и юношей) со всех уголков земли. Хотя их услуги стоили в десять раз дороже, чем смел требовать любой другой бордель, у Роггерио не было недостатка в клиентах. Великие лорды и простые торговцы — все как один рассказывали о тех чудесах и прелестях, которые можно было найти за резными раскрашенными дверями «Русалки»… в том числе, по словам некоторых, и настоящую русалку. (Почти все сведения о чудесах «Русалки» достались нам от Грибка, который единственный из наших хронистов пожелал сознаться в неоднократных посещениях роскошных комнат этого борделя и личном участии в его многочисленных удовольствиях).

Тем временем за морем Война Дочерей подошла к концу. Ракаллио Риндун ушел на юг к островам Василиска вместе с остатками своих союзников; Лис, Тирош и Мир поделили Спорные земли между собой, и большая часть Ступеней оказалась под властью дорнийцев. По этим договоренностям мирийцы потеряли больше всех, в то время как архонт Тироша и принцесса Дорна получили больше всего выгод. В Лисе древние дома приходили в упадок, и многие из высокородных магистров были низвергнуты, в то время как другие поднимались, чтобы самим ухватиться за власть. Главнейшими из последних были Лисандро Рогаре и его брат Дразенко, архитектор дорнийского альянса. Связи Дразенко с Солнечным Копьем и Лисандро с Железным троном сделали Рогаре принцами Лиса во всем, кроме имени.

К концу 134 года от З.Э. некоторые начали опасаться, что скоро они станут править и Вестеросом. Их гордость, богатство и власть стали в Королевской Гавани притчей во языцех. Люди начали шептаться об их коварстве. Лото покупал людей золотом, Роггерио соблазнял их благоухающими телами, Моредо держал их в страхе и подчинении сталью. И все же братья были не более, чем марионетками леди Ларры: это она и ее странные лиснийские боги дергали их за ниточки. Король, маленькая королева, юный принц… они были всего лишь детьми, не понимавшими, что с ними происходит, в то время как Королевская Гвардия, золотые плащи и даже королевский десница были куплены и проданы.

Такие, во всяком случае, ходили разговоры. Как и все подобные сказки, они содержали в себе некоторую долю истины, но она была хорошо смешана со страхом и ложью. То, что лиснийцы были горды, честолюбивы и обладали хваткой, не подлежало сомнению. Что Лото использовал свой банк, а Роггерио — свой бордель для того, чтобы обзавестись друзьями в своих целях, само собой разумелось. И все же они не так-то и отличались от прочих лордов и леди при дворе Эйгона III, пытавшихся урвать себе кусок богатства и власти, каждый на свой лад. Лиснийцы, может, и добились больших успехов, чем их соперники (по крайней мере, на протяжении какого-то времени), но они были лишь одной из нескольких группировок, боровшихся за влияние. Будь леди Ларра и ее братья вестеросцами, ими бы, возможно, восхищались и прославляли бы их, но их чужеземное происхождение, чужеземные обычаи и чужеземные боги сделали их жертвами недоверия и подозрений.

Манкан описывает этот период как Господство Рогаре, но термин сей употреблялся только в Староместе, среди мейстеров и архимейстеров Цитадели. Люди, заставшие его, называли его Лиснийской весной… и весна действительно была его частью. В начале 135 года от З.Э. Конклав разослал из Староместа своих белых воронов, дабы возвестить об окончании одной из самых длинных и жестоких зим, которые когда-либо доводилось знать Семи Королевствам.

Весна — это всегда время надежд, возрождения и обновления, и весна 135 года от прочих не отличалась. Подошла к концу война на Железных островах, и лорд Криган Старк из Винтерфелла занял в Железном банке Браавоса огромную сумму, чтобы купить еды и зерна для своего голодающего народа. Лишь в Долине продолжались бои. Лорд Таддеус Рован, разъяренный отказом претендентов Арренов явиться в Королевскую Гавань и передать свой спор на суд регентов, послал в Чаячий город тысячу воинов под командованием другого регента, сира Корвина Корбрея, чтобы восстановить королевский мир и утвердить порядок наследования.

Тем временем Королевская Гавань переживала период расцвета, какого она не знала уже много лет, не в последнюю очередь благодаря дому Рогаре из Лиса. Банк Рогаре платил большие проценты по всем сделанным в него вкладам, и все больше и больше лордов доверяли лиснийцам свое золото. Торговля процветала с тем же успехом, пока корабли из Тироша, Мира, Пентоса, Браавоса и в особенности из Лиса теснились в доках вдоль Черноводной, сгружая шелка и пряности, мирийские кружева, нефрит из Кварта, слоновую кость из Соториоса и много других странных и удивительных вещей с разных концов мира, включая предметы роскоши, ранее редко виденные в Семи Королевствах.

Другим портовым городам тоже досталось щедрости; в Сумеречном Доле, Девичьем Пруду, Чаячьем городе и Белой Гавани торговля ширилась, как и в южном Староместе и даже в Ланниспорте над Закатным морем. На Дрифтмарке переживал возрождение городок Халл. Десятки новых кораблей строились и выходили в море, мать лорда Дубового Кулака значительно увеличила свою собственную торговую флотилию и начала строить великолепную усадьбу с видом на гавань, которую Грибок окрестил Мышкиным Домом.

За Узким морем и сам Лис процветал под «бархатной тиранией» Лисандро Рогаре, который принял на себя титул Первого Пожизненного Магистра. И когда его брат Дразенко взял в жены принцессу Алиандру Мартелл и получил от нее титул Принца-Консорта и Лорда Ступеней, могущество дома Рогаре достигло своего пика. Люди заговорили о Лисандро Великолепном.

За первую четверть 135 года от З.Э. два примечательных события стали поводом для великой радости в Семи Королевствах Вестероса. На третий день третьей луны того года люди в Королевской Гавани проснулись, чтобы увидеть то, чего не видели с темных дней Танца: дракона в небе над городом. Леди Рейна в возрасте девятнадцати лет летела на своем драконе Утро в первый раз. Тогда она совершила над городом всего один круг, прежде чем вернуться в Драконье Логово, но с каждым разом становилась все смелее и летала все дальше.

Лишь однажды Рейна посадила Утро внутри Красного замка, поскольку никакие старания принца Визериса не могли убедить его брата-короля выйти и посмотреть, как летает сестра (хотя королеве Дейнейре Утро так понравился, что слышали, как она изъявила желание иметь собственного дракона). Вскоре после этого Утро унес леди Рейну через Черноводный залив на Драконий Камень, где, как она сказала, «драконов и тех, кто на них летает, жалуют больше».

Меньше чем через две недели Ларра из Лиса разрешилась от бремени сыном, первенцем принца Визериса. Матери было двадцать, отцу всего тринадцать лет от роду. Визерис назвал ребенка Эйгоном в честь своего брата-короля и положил в колыбель драконье яйцо, что было обычаем для всех законнорожденных детей дома Таргариен. Септон Бернард помазал Эйгона семью елеями в королевской септе, и городские колокола звонили, празднуя его рождение. Подарки приходили со всех концов королевства, хотя ни один из них не был таким щедрым, как те, которые преподнесли малышу его лиснийские дядья. У себя в Лисе Лисандро Великолепный объявил в честь внука праздничный день.

Но даже посреди веселья стали появляться шепотки недовольства. Сей новый сын дома Таргариенов был помазан в Вере, но очень скоро город услышал о том, что его мать намерена представить его для благословения и своим богам тоже, — и слухи о непотребных церемониях в «Русалке» и кровавых жертвоприношениях в Твердыне Мейгора поползли по улицам Королевской Гавани. Возможно, одними разговорами дело бы и ограничилось, но вскоре после этого на королевство и королевскую семью обрушилась череда несчастий, каждое из которых следовало по пятам за другим, пока даже презиравшие богов люди, как Грибок, не начали задаваться вопросом: не отвернулись ли Семеро от дома Таргариенов и Семи Королевств в своем гневе.

Первое предзнаменование грядущих темных времен увидели на Дрифтмарке, когда проклюнулось яйцо, подаренное Лейне Веларион в день ее рождения. Гордость и радость родителей девочки быстро обратились в прах: вылупившийся из яйца дракон был чудовищем — бескрылым, слепым, белым как опарыш уродцем. Не прошло и нескольких мгновений, как эта тварь повернулась к лежавшей в колыбели малышке и вырвала кусок плоти у нее из руки. Лейна закричала, и Дубовый Кулак, отодрав от нее «дракона», швырнул его на пол и изрубил на куски.

Новость об этом чудовищном рождении и его кровавых последствиях вызвала большую тревогу у короля Эйгона и вскоре привела к обмену злыми словами между его милостью и его братом. Принц Визерис по-прежнему имел собственное драконье яйцо. Хотя оно так никогда и не проклюнулось, принц держал его при себе в течение долгих лет своего пленения, ибо оно очень много для него значило. И когда Эйгон повелел убрать из своего замка все драконьи яйца, Визерис пришел в сильный гнев. Несмотря на это, королевская воля одержала верх, как то и следовало; яйцо было отправлено на Драконий Камень, и в течение целого поворота луны принц Визерис отказывался говорить с братом.

Ссора с братом, как рассказывает Грибок, сильно расстроила его милость, но то, что случилось дальше, оставило его опустошенным и лишенным надежды. Король Эйгон спокойно ужинал в своих покоях с маленькой королевой Дейнейрой и другом, Геймоном Белокурым; карлик развлекал их глупой песней про медведя, который слишком много пил, как вдруг мальчишка-бастард начал жаловаться на боль в животе.

— Беги за великим мейстером Манканом, — велел король Грибку.

К тому времени, когда дурак вернулся с великим мейстером, Геймон потерял сознание, и королева Дейнейра стонала:

— У меня тоже болит живот.

Геймон долго служил королю Эйгону отведывателем и чашником, и вскоре Манкан объявил, что и он, и маленькая королева стали жертвами отравления. Великий мейстер дал Дейнейре сильнодействующее слабительное, которое, скорее всего, и спасло ей жизнь. Всю ночь ее неудержимо рвало, она кричала и корчилась от боли, и на следующий день была слишком слаба, чтобы подняться с постели, но организм ее был очищен. К Геймону же Манкан подоспел слишком поздно. Мальчик умер в течение часа. Рожденный бастардом в борделе, «Король-из-Дырки» недолго правил своим королевством на холме во время Безумной луны, видел, как казнили его мать и служил Эйгону III чашником, мальчиком для битья и другом. В день смерти ему — предположительно — было не больше девяти лет.

После всего великий мейстер Манкан скормил остатки ужина сидевшим в клетке крысам и пришел к убеждению, что яд был запечен в корочке яблочных пирожков. К счастью, король никогда особенно не любил сладости (да и любую другую еду, по правде сказать, тоже). Рыцари Королевской гвардии сразу же спустились в кухни Красного замка и бросили дюжину поваров, пекарей, поварят и служанок в темницы, где они оказались в руках Джорджа Грейсфорда, лорда-дознавателя. Под пытками семеро из них сознались в попытке отравить короля… но так как каждый рассказ отличался от предыдущего, согласия по поводу того, где они взяли яд, не было, и ни один из пленников не назвал верно то блюдо, которое было отравлено, лорду Ровану поневоле пришлось отклонить их признания как «негодные даже на то, чтобы ими подтереться» (лорд Рован пребывал в мрачном расположении духа еще до покушения, так как только что пережил личную трагедию: его молодая жена, леди Флорис, скончалась родами).

Хотя после того, как его брат вернулся в Вестерос, король стал проводить меньше времени со своим чашником, гибель Геймона Белокурого оставила его безутешным. Лишь одно маленькое благо стало ее результатом: она помогла залечить ссору между королем и его братом Визерисом, оставившим свое упрямое молчание, дабы утешить брата в его горе и посидеть вместе с ним у постели королевы. Впрочем, делу это мало чем помогло. Отныне умолк уже сам Эйгон: прежнее уныние вновь навалилось на него, и он, казалось, утратил всякий интерес к жизни двора и королевства.

Следующий удар пришел издалека — из Долины Аррен, где сир Корвин Корбрей постановил, что воля леди Джейн должна быть исполнена, и объявил сира Джоффри Аррена законным лордом Орлиного Гнезда. Когда остальные претенденты проявили упрямство и отказались принять его решение, сир Корвин бросил в темницу Золоченого Сокола и его сыновей и казнил Элдрика Аррена, хотя безумному отцу сира Элдрика каким-то образом удалось сбежать и укрыться в Рунном Камне, где он когда-то, в детстве, служил оруженосцем. Гунтор Ройс, которого в Долине знали как Бронзового Великана, был уже стариком, столь же упрямым, сколь и бесстрашным; когда сир Корвин приехал, чтобы выманить сира Арнольда из его убежища, лорд Гунтор облачился в свои старинные бронзовые доспехи и выехал ему навстречу. Слова становились все более жаркими, превратившись сперва в проклятья, затем в угрозы, и когда Корбрей обнажил свою Покинутую Леди — для удара ли, или для угрозы, мы никогда не узнаем — арбалетчик выпустил со стены Рунного Камня болт, пронзивший ему грудь.

Убийство одного из королевских регентов было изменой сродни нападению на самого короля. Более того, сир Корвин приходился дядей Квентону Корбрею, могущественному и воинственному лорду Дома Сердец, и был любимым мужем леди Рейны, драконьей всадницы, приходясь шурином ее сестре-близнецу, леди Бейле, и таким образом, через брак — родней Алину Дубовому Кулаку. С его смертью по всей Долине вновь вспыхнула война. Корбреи, Хантеры, Крейны и Редфорты объединились в поддержку наследника, избранного леди Джейн, сира Джоффри Аррена, в то время как Темплтоны, Толлетты, Колдуотеры и Даттоны, а также лорды Перстов и Трех Сестер присоединились к Ройсам из Рунного Камня и сиру Арнольду. Чаячий город и дом Графтонов остались на стороне Золоченого Сокола, несмотря на его заточение.

Ответа из Королевской Гавани долго ждать не пришлось. Лорд Рован послал в Долину последнюю стаю воронов, приказав лордам, поддержавшим Безумного Наследника и Золоченого Сокола, немедленно сложить оружие, указывая, что в противном случае они вызовут «недовольство Железного трона». Не получив ответа, Десница посовещался с Дубовым Кулаком и начал готовить план подавления восстания силой.

С приходом весны все полагали, что дорога через Лунные горы снова станет пригодной для прохода. На королевский тракт вышли пять тысяч воинов под командованием сира Роберта Рована, старшего сына лорда Таддеуса. Ряды этого войска на марше пополнили отряды, выставленные Девичьим Прудом, Дарри и Хейфордом, а на Трезубце к ним присоединились шестьсот Фреев и тысяча Блэквудов во главе с самим лордом Бенджикотом, и при вступлении в горы королевское войско насчитывало уже девять тысяч человек.

Второй удар шел с моря. Вместо того, чтобы воспользоваться королевским флотом под командованием дяди своего предшественника, сира Гедмунда Пика по прозвищу Секира, десница обратился за кораблями к дому Веларионов. Дубовый Кулак должен был повести флот лично, а его жена, леди Бейла, отправилась на Драконий Камень утешать свою овдовевшую сестру (и при случае убедиться, что та не предпримет и попытки отомстить за смерть мужа лично на своем драконе).

Армию, которую лорду Алину предстояло высадить в Долине, лорд Рован поручил возглавить брату леди Ларры Моредо Рогаре. Лорд Моредо был грозным бойцом; человек рослый и жесткий, cо светлыми, почти белыми волосами и блестящими голубыми глазами, он, как утверждалось, выглядел воплощением воина Древней Валирии и носил длинный меч из валирийской стали, который звал Истиной.

Несмотря, однако, на его мастерство, назначение лиснийца на пост командующего было крайне непопулярной мерой. Если оба его брата, Роггерио и Лото, хорошо говорили на общем языке, то Моредо владел им в лучшем случае ограниченно, и мудрость решения о назначении его командующим армией подвергалась широкому сомнению. Враги лорда Рована при дворе — многие из которых были обязаны своими должностями Анвину Пику — быстро заговорили вслух о том, о чем шептались уже полгода: что Таддеус Рован продался Дубовому Кулаку и Рогаре.

Возможно, все это брюзжание ничего бы и не значило, если бы натиск на Долину оказался успешным. Но он таковым не оказался. Хотя Дубовый Кулак без труда смел со своего пути к Чаячьему городу корабли, нанятые Золоченым Соколом, нападавшие потеряли сотни людей при штурме стен порта и втрое больше в последовавших за этим городских боях. После того, как переводчик Моредо Рогаре был убит на улицах, последнему стало трудно общаться с собственными солдатами: люди не понимали его приказов, а он не понимал их докладов и сообщений. Начинался хаос.

В это время на другом конце Долины дорога, идущая через горы, оказалась гораздо менее проходимой, чем предполагалось. На более высоких перевалах войско сира Роберта Рована было вынуждено пробираться сквозь глубокий снег, двигаясь с той же скоростью, с которой могло бы ползти, и на его обоз то и дело нападали местные дикари (потомки Первых Людей, вытесненных из Долины андалами тысячи лет назад).

— Это были скелеты, одетые в шкуры и вооруженные каменными топорами и деревянными дубинками, — говорил позже Бен Блэквуд, — но до того голодные и отчаянные, что скольких из них мы бы ни убили, сдержать их это не могло.

Вскоре холод, снег и ночные атаки начали причинять армии ощутимый ущерб.

Однажды высоко в горах, ночью, когда лорд Роберт и его люди теснились у костров, случилось немыслимое. Выше по склону был хорошо виден зев пещеры, и дюжина мужчин вскарабкалась наверх посмотреть, можно ли укрыться в ней от ветра. Разбросанные у входа в пещеру кости должны были остановить их, но они двинулись дальше… и разбудили дракона.

Шестнадцать человек погибли в последовавшей битве и втрое больше пострадали от ожогов, прежде чем разъяренный коричневый ящер встал на крыло и скрылся глубоко в горах вместе с «оборванной женщиной, цеплявшейся за его спину». Это был последний известный и занесенный в анналы Вестероса раз, когда видели Овцекрада и его наездницу, Крапиву… но одичалые горцы до сих пор рассказывают об «огненной ведьме», что когда-то жила в укромной долине вдали от деревень и дорог. Если верить рассказчикам, один из самых диких горных кланов стал почитать ее: его мальчишки доказывали свою храбрость тем, что приносили ей дары, и признавались мужчинами лишь после того, как возвращались с ожогами, полученными при встрече с драконьей женщиной в ее логове.

Встреча с драконом была не последней бедой, постигшей войско сира Роберта. К тому времени, когда они достигли Кровавых Врат, треть из них пала от рук одичалых, либо умерла от голода или холода. В числе погибших был и сам сир Роберт Рован, раздавленный валуном в то время, когда одичалые обрушили на его колонну половину горного склона. После его смерти командование принял Бен Блэквуд. Лорду Блэквуду все еще оставалось полгода до совершеннолетия, но к этому времени у него было столько же военного опыта, сколько у мужчин вчетверо старше него. У Кровавых Врат, служащих входом в Долину, выжившие нашли еду, кров и теплый прием… но сир Джоффри Аррен, Рыцарь Кровавых Врат и избранный наследник леди Аррен, сразу же понял, что переход оставил людей Блэквуда непригодными к битве. Не способные ничем помочь ему в войне, они становились обузой.

Пока в Долине Аррен продолжались бои, надежды, связанные с Лиснийской весной, претерпели еще один прискорбный удар в сотнях лиг к югу: почти одновременно ушли из жизни Лисандро Великолепный в Лисе и его брат Дразенко в Солнечном Копье. Хотя их разделяло Узкое море, двое Рогаре умерли с разницей в один день, оба при подозрительных обстоятельствах. Дразенко скончался первым, подавившись куском свинины. Лисандро утонул вместе со своей роскошной баржей, на которой переправлялся из своего «Благоуханного Сада» обратно во дворец. Хотя некоторые и станут настаивать, что их смерти были лишь несчастными случаями, очень многие сочли время и способ их ухода доказательствами наличия заговора против дома Рогаре. Оба убийства широко приписывались Безликим из Браавоса, ибо, насколько было известно, никакие другие наемные убийцы во всем мире не умели действовать столь изощренно.

Но если деяния сии в самом деле совершили Безликие, то в чьих интересах они действовали? Под подозрением оказались и Железный банк, и архонт Тироша, и Ракаллио Риндун, и различные торговые принцы, и магистры Лиса, которых раздражала «бархатная тирания» Лисандро Великолепного. Некоторые зашли так далеко, что предполагали, будто от Первого Магистра избавились его собственные сыновья (он стал отцом шести законнорожденных сыновей, трех дочерей и шестнадцати бастардов). И все же то, насколько искусно были убиты братья, не позволяло доказать даже сам факт убийства.

Ни один из постов, с помощью которых Лисандро осуществлял свою власть, не был наследуемым. Едва его поеденное крабами тело было поднято из моря, как его старые враги, ложные друзья и былые союзники начали борьбу за право стать его преемниками.

Правду говорят, что лиснийцы ведут свои войны не с помощью армий, а с помощью заговоров и ядов. Остаток того кровавого года магистры и торговые принцы Лиса провели в смертельном танце, поднимаясь и падая почти каждые две недели. Чаще всего такие падения заканчивались смертью. Торрео Хейн был отравлен вместе со своими женой, любовницей, дочерями (одна из которых была той самой девицей, чей едва прикрывавший тело наряд вызвал скандал на Балу в честь Дня Девы), братьями, сестрами и сторонниками на пиру, который он устроил по случаю своего избрания на должность магистра. Сильварио Пендейрису проткнули глаз у выхода из Храма Торговли, в то время как его брат Перено был задушен в доме подушек, пока рабыня ублажала его ртом. Гонфалоньер Морео Дагареон был зарезан собственными отборными телохранителями, а Маттено Ортис, ярый поклонник богини Пантеры, был покалечен и частично съеден своим любимым сумеречным котом, чья клетка случайно осталась открытой на ночь.

Хотя дети Лисандро не могли наследовать его посты, его дворец отошел его дочери Лисаре, корабли — сыну Драко, дом подушек — сыну Фредо, библиотека — дочери Марре. Все его отпрыски стали совладельцами того богатства, что представлял собой банк Рогаре. Даже его бастарды получили доли, хотя и меньшие, чем были выделены его законнорожденным сыновьям и дочерям. Тем не менее, действительный контроль над банком возлагался на старшего сына Лисандро, Лисаро… который, как о нем справедливо писали, «обладал честолюбием, вдвое превышавшим отцовское, и лишь половиной отцовских способностей».

Лисаро Рогаре стремился править Лисом, но не имел ни хитрости, ни терпения для того, чтобы годами накапливать богатство и власть, как это делал его отец. Глядя на то, как умирают вокруг него соперники, он первым делом занялся обеспечением собственной безопасности, купив у рабовладельцев Астапора тысячу Безупречных. Эти воины-евнухи имели славу лучших пехотинцев в мире и были обучены безоговорочному послушанию так, что их господа могли никогда не бояться неповиновения или предательства.

Окружив себя этими защитниками, Лисаро закрепил свое избрание гонфалоньером, подкупив простых горожан расточительными развлечениями, а магистров взятками крупнее, что они видали в жизни. Когда эти траты начали истощать его личный кошелек, он начал брать золото из банка. Его намерением было, как вскрылось позже, развязать маленькую победоносную войну с Тирошем или Миром. Слава завоевания должна была достаться ему, как гонфалоньеру, и этим самым он смог бы добиться поста первого магистра. Захватив Тирош или Мир, он добыл бы достаточно золота, чтобы восполнить растраты, и при этом сделался бы богатейшим человеком Лиса.

Это была глупая интрига, и она быстро разрушилась. Легенда гласит, что люди на службе Железного банка Браавоса первыми стали намекать, что банк Рогаре может быть ненадежен, но кто бы ни начал их, разговоры скоро услышали по всему Лису. Магистры и торговые магнаты города начали требовать возвращения своих вкладов, сначала немногие, потом все больше и больше, пока из хранилищ Лисаро не полилась река золота… Река, которая быстро пересохла. К этому времени сам Лисаро уже сбежал. Столкнувшись с разорением, он сбежал из Лиса посреди ночи, с тремя рабынями для утех, шестью слугами и сотней Безупречных, покинув жену, дочерей и свой дворец. Понятно обеспокоенные, городские магистры тут же конфисковали банк Рогаре, только чтобы обнаружить, что не осталось ничего, кроме пустой оболочки.

Падение дома Рогаре было быстрым и жестоким. Братья и сестры Лисаро заявляли, что не имели отношения к разорению банка, но многие сомневались в их свидетельствах о невиновности. Драко Рогаре сбежал в Волантис на одной из своих галер, а его сестра Марра проскользнула в храм Индроса в мужской одежде и там попросила убежище, но все их братья и сестры — и даже бастарды — были схвачены и предстали перед судом. Когда Лисара Рогаре запротестовала, говоря «Я ничего не знала», магистр Тигаро Моракос ответил: «А должна была», и толпа разразилась криками одобрения. Половина города была разорена.

И не только Лис потерпел убытки. Когда вести о падении дома Рогаре достигли Вестероса, лорды и купцы быстро поняли, что деньги, доверенные дому Рогаре, были потеряны. Моредо Рогаре в Чаячьем Городе действовал быстро, передав командование Алину Дубовому Кулаку и на корабле отправившись в Браавос. Лото Рогаре был арестован сиром Лукасом Лейгудом и его золотыми плащами, когда он пытался покинуть Королевскую Гавань, все его письма и бумаги были конфискованы, как и все золото и серебро до последней монеты, что нашлись в его хранилищах на вершине холма Висеньи. Тем временем сир Марстон Уотерс из Королевской гвардии вместе с двумя своими присяжными братьями и пятьюдесятью стражниками вошел в «Русалку». Посетителей борделя вышвырнули на улицу, многих голыми (среди выброшенных был Грибок, по его собственному признанию), пока лорда Роггерио вели, угрожая копьями, через глумящуюся толпу. В Красном замке оба брата, хозяин борделя и банкир, были заперты в башне Десницы — родство с супругой принца Визериса на время спасло их от ужасов темниц.

Первоначально многие предполагалось, что приказ об аресте издал десница. Со смертью сира Корвина в Долине только лорд Рован и великий мейстер Манкан оставались регентами. Это недоразумение длилось всего несколько часов, потому что в тот же вечер сам лорд Рован присоединился к братьям Рогаре в их тюрьме. Даже Персты, предполагаемые защитники десницы, ничего не сделали, чтобы защитить его. Когда сир Мервин Флауэрс вошел в палату совета, чтобы арестовать его светлость, Тессарио Тигр приказал своим людям отойти в сторону. Единственный, кто оказал сопротивление, был оруженосец лорда Рована, которого быстро подавили.

— Пощадите мальчика, — просил лорд Рован, и они это сделали… вот только Флауэрс отрезал мальчишке одно ухо, «чтобы впредь не смел обнажать сталь против королевских гвардейцев».

Список тех, кого следовало арестовать и запереть до суда как предполагаемых изменников, на этом не кончался. Также были арестованы три кузена лорда Рована и один из его племянников, а также четыре десятка конюхов, слуг и рыцарей на его службе. Все они были захвачены врасплох и послушно покорились. Но когда сир Амаури Пик с дюжиной вооруженных латников приблизились к Твердыне Мейгора, они обнаружили, что на подъемном мосту их ждет сам Визерис Таргариен с боевым топором в руках. «Это был тяжелый топор, а принц был хлипким мальчишкой тринадцати лет, — рассказывает нам шут Грибок. — Сомнительно, что этот парнишка даже поднял бы топор, не то чтобы им орудовать».

— Если вы пришли за моей леди-женой, сир, разворачивайтесь и уходите, — сказал юный принц, — ибо вы не пройдете, кроме как через мой труп.

Сир Амаури нашел эту демонстрацию неповиновения скорее занимательной, чем пугающей.

— Ваша леди требуется для допроса в связи с изменой ее братьев, — сказал он принцу.

— И кто именно ее требует? — спросил принц.

— Десница короля, — ответил сир Амаури.

— Лорд Рован? — спросил Визерис.

— Лорд Рован отставлен со своего поста. Сир Марстон Уотерс — новый десница короля.

В этот момент сам Эйгон Третий вышел из-за ворот Твердыни и встал рядом со своим братом.

— Я король, — напомнил им его милость, — и я никогда не назначал сира Марстона своим десницей.

Вмешательство Эйгона ошеломило сира Амаури, говорит Грибок, но после секундного замешательства, он сказал:

— Вы, ваша милость, еще малы. Пока вы не достигли совершеннолетия, государь, ваши верные лорды принимают за вас решения. Сир Марстон был выбран вашими регентами.

— Лорд Рован мой регент, — настаивал король.

— Больше нет, — сказал сир Амаури. — Лорд Рован предал ваше доверие. Его регентство окончено.

— Чьей властью? — потребовал ответа Эйгон.

— Властью десницы короля, — сказал белый рыцарь.

Принц Визерис на это рассмеялся (а король никогда не смеялся, к неудовольствию Грибка) и сказал:

— Десница назначает регента, а регент назначает десницу, и так по кругу. Но вы не пройдете, сир, и вы не тронете мою жену. Уходите, или обещаю, вы все здесь умрете.

Тут сир Амаури потерял терпение. Он не мог позволить, чтоб им помыкали двое мальчишек, пятнадцати и тринадцати лет, из которых старший не вооружен.

— Достаточно, — сказал он и приказал своим людям отодвинуть мальчиков. — Будьте с ними бережны, проследите, чтоб наши руки не причинили им вреда.

— Это на вашей совести, сир, — предупредил принц Визерис.

Он воткнул топор глубоко в дерево моста, отошел назад и сказал:

— Не заходите за топор, или умрете.

Король взял его за плечо и увел его в безопасность Твердыни, и на мост ступила тень.

Сандок Тень прибыл из Лиса вместе с леди Ларрой как подарок от ее отца магистра Лисандро. Чернокожий и черноволосый, он был почти семи футов ростом. Лицо Сандока, которое он часто прятал за черным шелковым покрывалом, было покрыто множеством тонких белых шрамов, его губы и язык были вырезаны, оставив его немым и жутким на вид. О нем говорили, что он был победителем сотни боев в ямах смерти Миэрина, что однажды он, сломав меч, перегрыз врагу горло зубами, что он пил кровь убитых им людей, и что в ямах он убивал львов, медведей, волков и виверн без оружия, лишь камнями, которые он подбирал с песка.

Сказки, само собой, эти с каждым разом становились все страшней, и мы не знаем, каким из них, если вообще хоть какой-то, стоит верить. Хотя Сандок не умел читать и писать, Грибок говорил, что он любил музыку, и часто сидел в тенях спальни леди Ларры, наигрывая прекрасные печальные ноты на странном струнном инструменте, сделанном из златосерда и черного дерева размером почти с него самого. «Иногда я мог заставить леди рассмеяться, хотя она понимала на нашем языке не более нескольких слов, — говорил шут, — но игра Сандока всегда заставляла ее плакать, и странное дело, это нравилось ей больше».

У ворот Твердыни Мейгора Сандок Тень сыграл другую музыку, когда стражники сира Амаури рванулись на него с мечами и копьями. В тот вечер его инструментами были большой черный щит из ночного дерева, вареной кожи и железа и большой кривой меч с рукоятью из драконьей кости, чье темное лезвие сверкало в свете факелов знакомой рябью валирийской стали. Его противники кричали, ругались и завывали, наступая на него, но Тень не издавал ни звука, кроме свиста стали, порхая среди них бесшумно, точно кот, его клинок взмывал вверх и вниз, вправо-влево, каждым ударом пуская кровь и прорезая кольчуги, словно пергамент. Грибок, который заявляет, что следил за битвой с крыши сверху, утверждает, что «это не было похоже на бой мечников, а скорее на то, как крестьянин собирает урожай. С каждым взмахом падали новые колосья, только эти колосья были людьми, которые, падая, кричали и ругались». Людям сира Амаури было не занимать храбрости, и некоторые смогли умудриться даже нанести собственный удар, но Тень постоянно двигался, принимая их удары на щит, чтобы столкнуть нападавших назад, с моста на голодные железные колья внизу.

Вот что скажем о сире Амаури Пике: его смерть не опозорила Королевскую гвардию. Трое его людей лежали мертвыми на мосту, и двое еще извивались на кольях внизу, когда Пик достал собственный клинок из ножен. «Под белым плащом на нем были белые чешуйчатые доспехи, — рассказывает Грибок, — но сир Амаури носил шлем без забрала и не принес с собой щита, и Сандок очень тягостно наказал его за эти просчеты». По словам шута, Тень танцевал: после каждой раны, нанесенной сиру Амаури, он убивал одного из оставшихся его людей, прежде чем снова повернуться к белому рыцарю. И все же Пик сражался с упрямым мужеством, и почти в самом конце, всего на полмгновения, боги дали ему шанс, когда последний из его стражников каким-то образом ухватил меч Сандока и вырвал его из рук Тени, прежде чем свалиться с моста. Стоявший на коленях, сир Амаури поднялся на ноги и рванулся на безоружного противника.

Сандок вырвал боевой топор Визериса из дерева, в которое воткнул его принц, и разрубил шлем и голову сира Амаури от гребня до воротника. Позволив трупу упасть вниз на колья, Тень задержался ровно настолько, чтобы сбросить с моста мертвых и умирающих, и отступил в Твердыню Мейгора, откуда король отдал приказ поднять мост, опустить решетку и запереть ворота. Замок внутри замка был защищен.

И таковым он оставался восемнадцать дней.

Оставшаяся часть Красного замка была в руках сира Марстона Уотерса и его королевских гвардейцев, а за пределами замка сир Лукас Лейгуд и его золотые плащи крепко держали в руках Королевскую Гавань. Оба они явились к Твердыне следующим утром, требуя, чтобы король покинул свое убежище.

— Его милость ошибается, если думает, что мы желаем вреда, — сказал сир Марстон, пока тела убитых Сандоком поднимали со дна рва. — Мы просто защищаем вашу милость от ложных друзей и предателей. Сир Амаури клялся защищать вас, отдать за вас жизнь, если понадобится. Он был верным вам, как и я. Он не заслуживал такой смерти от рук этого зверя.

Короля Эйгона это не тронуло.

— Сандок — не зверь, — ответил он с крепостных стен. — Он не может говорить, но слышит и повинуется. Я приказал сиру Амаури уйти, и он отказался. Мой брат предупредил, что случится, если он зайдет за топор. Я думал, клятвы королевских гвардейцев включают подчинение.

— Мы клялись подчиняться королю, государь, это так, — ответил сир Марстон, — и когда вы станете взрослым мужчиной, мы с моими братьями с радостью падем на собственные мечи, если вы прикажете. Но пока вы ребенок, мы присягой обязаны подчиняться деснице короля, и десница говорит голосом короля.

— Лорд Таддеус — мой десница, — настаивал Эйгон.

— Лорд Таддеус продал ваше королевство Лису и должен за это ответить. Я буду служить вашим десницей, пока его вина или невиновность не будут доказаны, — сир Марстон обнажил меч и встал на одно колено, продолжая. — Я клянусь на моем мече в присутствии богов и людей, что никакой вред не будет причинен вам, пока я стою рядом с вами.

Если лорд-командующий считал, что эти слова убедят короля, он не мог ошибаться больше.

— Вы стояли рядом со мной, когда дракон пожирал мою мать, — ответил Эйгон. — И все, что вы делали — смотрели. Я не позволю вам смотреть, как убивают жену моего брата.

И он покинул крепостные стены, и ни одно слово Марстона Уотерса не заставило его вернуться ни в тот день, ни на следующий, ни еще через день. На четвертый день вместе с сиром Марстоном явился великий мейстер Манкан.

— Я молю вас, государь, оставьте эти детские причуды и выходите, чтобы мы могли вам служить.

Король Эйгон просто посмотрел на него сверху, ничего не говоря, но его брат был не столь сдержан — Визерис повелел великому мейстеру отправить «тысячи воронов», чтобы королевство узнало, что король заперт пленником в собственном замке. На это великий мейстер не ответил. И вороны не полетели.

В последовавшие дни Манкан обращался с еще несколькими просьбами, заверяя Эйгона и Визериса, что все сделанное было законно, сир Марстон перешел от просьб к угрозам, потом начал торговаться, привел септона Бернарда, чтобы он громко молился Старице, дабы она даровала королю путь к мудрости, но все было зря. Эти усилия не вызывали почти никакого ответа короля-мальчишки, кроме мрачного упрямого молчания. Его голос гневно повысился только раз, когда его мастер над оружием, сир Гарет Лонг, в свою очередь попытался уговорить короля сдаться.

— А если я не сдамся, кого вы накажете, сир? — прокричал ему король Эйгон. — Вы можете поколотить кости бедного Геймона, но крови его вы больше не прольете.

Очень многие изумлялись кажущейся терпимости нового десницы и его союзников во время этого противостояния. У сира Марстона было несколько сотен человек в Красном замке, золотых плащей сира Лукаса Лейгуда было больше двух тысяч. Твердыня Мейгора была, несомненно, грозной крепостью, но защитников у нее было слишком мало. Из лиснийцев, прибывших в Вестерос с леди Ларрой, только Сандок Тень и шестеро еще оставались рядом с ней, остальные отправились в Долину с ее братом Моредо. Несколько человек, верных лорду Ровану, смогли добраться до Твердыни, прежде чем закрылись двери, но среди них не было ни рыцарей, ни оруженосцев, ни вооруженных солдат, как и среди собственных людей короля. (В Твердыне был один королевский гвардеец, но сир Райнард Раскин был пленником — лиснийцы захватили его врасплох и ранили еще тогда, когда король объявил о неподчинении). Грибок рассказывает, что дамы королевы Дейнейры надели кольчугу и взяли в руки копья, чтобы казалось, будто у короля Эйгона было больше защитников, чем на самом деле, но эта уловка не могла слишком долго обманывать сира Марстона и его людей, если вообще обманула.

А посему следует задать вопрос: почему Марстон Уотерс просто не взял Твердыню штурмом? У него было более чем достаточно людей. Хотя Сандок и другими лиснийцы и могли кого-то убить, даже Тень в конце концов непременно одолели бы. И все же десница держался в отдалении, продолжая свои попытки прекратить «тайную осаду» (так позже стала известна эта стычка) с помощью слов, хотя мечи наверняка привели бы к скорому решению.

Некоторые говорят, что неуверенность сира Марстона была простой трусостью, потому что он боялся меча лиснийского великана Сандока. Это маловероятно. Иногда рассказывают, что защитники Твердыни Мейгора (по словам одних, сам король, других — его брат) пригрозили повесить захваченного гвардейца при первом же признаке атаки… но Грибок зовет это «гнусной ложью».

Самое вероятное объяснение является самым простым. Марстон Уотерс не был ни великим рыцарем, ни хорошим человеком, соглашаются многие историки. Родившийся бастардом, он заполучил рыцарство и скромное место в свите короля Эйгона Второго, но его возвышение здесь бы и закончилось, кабы не его родство с некоторыми рыбаками на Драконьем Камне, которое заставило Лариса Стронга выбрать его из сотни намного лучших рыцарей, чтобы спрятать короля во время восшествия Рейниры. В последующие годы Уотерс забрался, несомненно, высоко, став лордом-командующим, обойдя рыцарей лучшего происхождения и куда более широкой славы. В качестве десницы короля он стал бы самым могущественным человеком королевства до совершеннолетия Эйгона Третьего… Но в глубине души он колебался, придавленный своими клятвами и собственной бастардской честью. Не желая позорить белый плащ, приказывая напасть на короля, которого поклялся защищать, сир Марстон отложил лестницы, крюки и нападение, и продолжил полагаться на мудрые слова (и, возможно, на голод, потому что припасов в Твердыне не должно было хватить надолго).

На утро двенадцатого дня тайной осады Таддеуса Рована привели в цепях, чтобы он признался в своих прегрешениях.

Септон Бернард подробно описал предполагаемые преступления лорда Рована: он брал взятки в виде золота и девиц (экзотических созданий из «Русалки», говорил Грибок, чем моложе, тем лучше), послал Моредо Рогаре в Долину, чтобы лишить сира Арнольда Аррена его законного наследства, плел заговор с Дубовым Кулаком, чтобы лишить Анвина Пика поста десницы короля, помог ограбить банк Рогаре из Лиса, тем самым обманув и обездолив многих «хороших и верных вестеросцев благородного происхождения и высокого положения», назначил собственного сына командовать, «чего тот был очевидно недостоин» и что стало причины смерти тысячи воинов в Лунных горах.

И что самое ужасное, его светлость был обвинен в заговоре трех Рогаре с целью отравить короля Эйгона и его королеву, чтобы посадить на трон принца Визериса и Ларру из Лиса как его королеву.

— Использованный яд зовется слезами Лиса, — заявил Бернард, чье заявление великий мейстер Манкан потом подтвердил. — Хотя Семеро уберегли вас, государь, — заключил Бернард, — мерзкий заговор лорда Рована забрал жизнь вашего юного друга Геймона.

Когда септон закончил свой рассказ, сир Марстон объявил:

— Лорд Рован признался во всех этих преступлениях, — и велел лорду-дознавателю, Джорджу Грейсфорду, вывести пленника вперед. Лорд Таддеус, чьи ноги были закованы в тяжелые цепи, а лицо почернело и распухло до неузнаваемости, сначала не шевельнулся, пока лорд Грейсфорд не кольнул его кончиком кинжала, на что тот заговорил глухим голосом:

— Сир Марстон говорит правду, ваша милость. Я во всем признался. Лото пообещал мне пятьдесят тысяч золотых драконов, когда будет сделано дело, и еще пятьдесят, когда Визерис займет трон. Яд мне дал Роггерио, — такой запинающейся была его речь, такими неотчетливыми слова, что некоторые на крепостных стенах решили, что его светлость пьян, пока Грибок не указал, что у него не было всех зубов.

^{Рисунок 79. Лорд Таддеус Рован, сломленный после заключения в темницу и допросов с пристрастием.}

Признание заставило короля Эйгона III потерять дар речи. Все, что мог мальчишка, это стоять и смотреть с таким отчаянием во взгляде, что Грибок беспокоился, что его милость может спрыгнуть с крепостных стен на колья внизу, присоединившись к его первой королеве.

Пришлось отвечать принцу Визерису.

— А моя жена, леди Ларра, — прокричал он вниз, — она тоже была участницей заговора, милорд?

Лорд Рован тяжело кивнул.

— Была, — сказал он.

— А что насчет меня? — спросил принц.

— Да, вы тоже, — тупо ответил его светлость, и этот ответ очень изумил Марстона Уотерса и сильно рассердил лорда Джорджа Грейсфорда.

— А Геймон Белокурый, это ведь он положил яд в пирог, я предполагаю? — бойко продолжил Визерис.

— Если будет угодно моему принцу, — пробормотал Таддеус Рован. На это принц повернулся к своему брату королю и сказал ему:

— Геймон был так же виноват, как и остальные из нас — не виноват ни в чем.

И тут карлик Грибок закричал вниз:

— Лорд Рован, это вы отравили короля Визериса?

И на это старый десница кивнул, говоря:

— Я, милорд. Признаюсь в этом.

Лицо короля потемнело.

— Сир Марстон, — сказал он, — этот человек — мой десница, и он невиновен в измене. Предатели — те, кто пытал его, чтобы вырвать ложное признание. Если вы любите своего короля, арестуйте лорда-дознавателя… Иначе я буду знать, что вы так же лживы, как он.

Его слова прогремели по внутреннему двору, и в эту минуту сломленный мальчишка Эйгон III выглядел целиком и полностью королем.

И до сего дня многие считают, что сир Марстон Уотерс был не более чем орудием в чужих руках, простым честным рыцарем, которого обманули люди намного хитрее его, в то время как другие настаивают, что Уотерс с самого начала был частью заговора и просто обратился против своих сообщников, когда почувствовал, куда подул ветер.

Какой бы ни была правда, сир Марстон подчинился королевскому приказу. Лорда Грейсфорда схватили и уволокли в те же темницы, которыми он правил, проснувшись в то утро. С лорда Рована сняли цепи, и всех его рыцарей и слуг вывели из подземелий на солнечный свет.

Как оказалось, лорда-дознавателя не понадобилось пытать: вида инструментов, которые требовались на это, оказалось достаточно, чтобы он выдал имена всех остальных заговорщиков. Среди названных им имен были покойный сир Амаури Пик и сир Мервин Флауэрс из королевской гвардии, Тессарио-Тигр, септон Бернард, сир Гарет Лонг, сир Виктор Рисли, сир Лукас Лейгуд из золотых плащей, а с ним шесть из семи капитанов городских ворот, и даже три фрейлины королевы.

Не все сдались с миром. Рядом с Божьими воротами случилась короткая и жестокая схватка, когда пришли за Лукасом Лейгудом, закончившаяся смертью девяти, одним из которых был сам Лейгуд. Трое из обвиненных капитанов успели сбежать до ареста и с ними дюжина их людей. Тессарио-Тигр тоже хотел сбежать, но его схватили у портовой таверны рядом с Речными воротами, когда он договаривался с капитаном иббенийского китобоя о проезде в Порт-Иббен.

Сир Марстон выбрал сам разобраться с Мервином Флауэрсом.

— Мы оба бастарды и присяжные братья, — слышали люди, как он говорил это сиру Рейнарду Раскину. Когда ему сказали об обвинении Грейсфорда, сир Мервин сказал:

— Тебе понадобится мой меч, — и он вынул клинок из ножен и протянул его рукоятью вперед Марстону Уотерсу. Но когда сир Марстон взял его, сир Мервин схватил его за запястье, выхватил другой рукой кинжал и воткнул его в живот Уотерса. Флауэрс не ушел дальше конюшен, где пьяный латник и два конюшонка нашли его, когда он седлал своего жеребца. Он убил их всех, но шум привлек других людей, и рыцаря-бастарда в опозоренном им белом плаще повалили и забили до смерти.

Его лорд-командующий, сир Марстон Уотерс, ненадолго пережил брата по оружию. Его нашли в Башне Белого Меча в луже собственной крови и отнесли к великому мейстеру Манкану, который осмотрел его и объявил рану смертельной. Хотя Манкан зашил ее, как сумел, и напоил рыцаря маковым молоком, Уотерс скончался той же ночью.

Лорд Грейсфорд назвал и сира Марстона одним из сообщников, утверждая, что «чертов предатель» был с ними с самого начала — с кончиной сира Уотерса оспаривать это обвинение было некому. Остальных заговорщиков в ожидании суда поместили в темницы. Многие говорили, что невиновны, в то время как остальные, как и покойный сир Марстон, заверяли, что искренне поверили в измену Таддеуса Рована и лиснийцев. Все же некоторые оказались более прямодушными. Сир Гарет Лонг, как самый горластый, громко утверждал, что Эйгон III — заморыш, неспособный держать меч, не то что сидеть на Железном троне. Септон Бернард ссылался на веру, говоря, что лиснийцам и их странным иностранным богам нет места в Семи Королевствах. Они с самого начала решили, что леди Ларра должна умереть вместе со своими братьями, чтобы Визерис мог бы взять в жены добрую вестеросскую королеву.

Самым прямым из заговорщиков был Тессарио Большой Палец. Он сделал это из жажды золота и девок, а также мести, сказал он. Роггерио Рогаре запретил пускать его «Русалку» за то, что тот ударил одну из шлюх, так что волантиец за участие в заговоре требовал отдать ему бордель и мужское достоинство Роггерио, и ему было обещано и то, и другое. Но когда дознаватели спросили Тессарио, кто именно давал ему эти обещания, ответом им была только ухмылка… ухмылка, обратившаяся гримасой боли, а потом криком, когда Тигра начали допрашивать под пытками. Первым было названо имя Марстона Уотерса; на последующих допросах он назвал Джорджа Грейсфорда, а потом Мервина Флауэрса. Грибок утверждает, что Тигр был на грани того, чтобы назвать четвертое, может быть, настоящее имя, когда он скончался.

Одно имя так и не назвали, хотя оно тучей висело над Красными замком. В «Свидетельствах Грибка» шут прямо говорит то, что немногие осмеливались озвучить в те дни: что наверняка должен был быть еще один заговорщик, лорд и хозяин над остальными, человек, который запустил все в движение издалека, используя остальных как свои фигурки. «Игрок из тени», так назвал его Грибок. «Грейсфорд был жесток, но не умен, у Лонга была храбрость, но не хитрость, Рисли был пьяницей, Бернард — набожным дураком, Большой Палец — чертовым волантийцем, еще хуже лиснийцев. Женщины были женщинами, а королевские гвардейцы привыкли выполнять приказы, а не отдавать их. Лукас Лейгуд любил красоваться в своем золотом плаще, умел пить, драться и любиться не хуже многих, но заговоры плести он не умел. И у всех у них были связи с одним и тем же человеком: Анвином Пиком, лордом Звездного Пика, лордом Данстонбери, бывшим десницей короля».

Несомненно, другие питали те же подозрения, когда вскрылся заговор об убийстве короля. Некоторые заговорщики имели кровные узы с бывшим десницей, в то время как остальные были обязаны ему должностями. Не был Пик чужд и заговору, организовав под вывеской с кровавыми шипами убийство двух драконьих всадников. Но Пик находился в Звездном Пике во время тайной осады, и никто из его предполагаемых сообщников не назвал его имя, так что его участие так и осталось недоказанным.

Столь густыми были миазмы недоверия в Красном замке, что Эйгон III не покидал Твердыню Мейгора еще шесть дней после того, как его брат Визерис раскрыл ложное признание лорда Рована. Только увидев, что великий мейстер Манкан выпустил стаю воронов, призывая четыре десятка верных лордов в Королевскую Гавань, его милость позволил снова опустить мост. Еды у них уже было так мало, что королева Дейнейра плакала перед сном, и две ее дамы были так слабы от голода, что их пришлось перевести через ров.

К тому времени, как король вышел, лорд Грейсфорд назвал имена, многих заговорщиков схватили, иные успели сбежать, а Марстон Уотерс, Мервин Флауэрс и Лукас Лейгуд были мертвы. Вскорости Таддеус Рован снова занял место в Башне десницы… Но было ясно видно, что его светлость больше не может исполнять обязанности десницы короля. Испытания, которым лорда Рована подвергли в темницах, сломили его. Он мог в одно мгновение казаться прежним собой, здоровым и веселым, но в следующее начинал безутешно рыдать. Грибок, который мог быть так же жесток, как и умен, часто дразнил старика, обвиняя его в ужасных преступлениях, добиваясь от него абсурдных признаний. «Припоминаю, как-то вечером я заставил его признаться, что он виноват в Роке Валирии, — пишет карлик в «Свидетельстве». — Двор грохнул смехом, но оглядываясь на это сейчас, я краснею от стыда».

Когда прошел месяц, а лорд Рован не показывал признаков улучшений, великий мейстер Манкан убедил короля отпустить того с должности. Рован отправился в свой замок в Золотой Роще, обещая королю вернуться, когда восстановит здоровье, но он скончался по дороге в компании двоих своих сыновей. Остаток года великий мейстер исполнял роль регента и десницы, так как королевство требовало управления, а Эйгон все еще не достиг совершеннолетия. Как мейстер, носящий цепь и поклявшийся служить, Манкан не считал, что имеет право судить благородных лордов и помазанных рыцарей, так что обвиненные заговорщики оставались в темнице, ожидая назначения нового десницы.

Когда старый год прошел и уступил место новому, лорд за лордом прибыли в Королевскую Гавань, отвечая на зов короля. Вороны выполнили свою работу. Пусть формально это никогда не называлось Великим советом, собрание лордов 136 года от З.Э. было самым большим сбором лордов Семи Королевств с тех пор, как Старый король собрал лордов королевства в Харренхолле в 101-м году. Вскоре Королевская Гавань была полна до пределов, к восторгу хозяев таверн, шлюх и купцов.

Большинство прибывших явились из Королевских земель, Речных, Штормовых… И из Долины, где Дубовый Кулак и Кровавый Бен Блеквуд, наконец, заставили Золоченого Сокола, Безумного Наследника, Бронзового Великана и их сторонников преклонить колено и поклясться в верности Джоффри Аррену как их лорду (Гунтор Ройс, Квентон Корбрей и Изембард Аррен сопровождали лорда Алина на собрание, вместе с самим лордом Арреном). Джоханна Ланнистер отправила кузена и трех знаменосцев говорить от имени Запада, Торрхен Мандерли приплыл из Белой Гавани с четырьмя десятками рыцарей и кузенов, а Лионель Хайтауэр и леди Сэм прибыли из Староместа со свитой из шести сотен человек. И все же самая большая свита сопровождала лорда Анвина Пика, который привел с собой тысячу собственных людей и пятьсот наемников. («И чего это он мог так бояться?» — шутливо спросил Грибок).

Здесь, в тени пустующего Железного трона (так как король Эйгон решил не присутствовать при дворе) лорды попытались выбрать новых регентов для правления, пока его милость не достигнет совершеннолетия. После более чем двух недель собрания они не были ближе к соглашению, чем в начале. Без сильной руки короля, способной ими управлять, некоторые лорды поддались старым обидам, и полузажившие раны Танца снова начали кровоточить. У сильных было слишком много врагов, а на мелких лордов смотрели свысока, как на слишком слабых или бедных. Наконец, отчаявшись добиться согласия, великий мейстер Манкан предложил выбрать регентов через жребий. Когда принц Визерис присоединил свой голос к голосу Манкана, предложение было принято. Жребий выпал на Виллама Стэкспира, Марка Мерривезера и Лорента Грандисона, о которых говорили, что они были так же безобидны, как и непримечательны.

Выбор десницы короля был делом более важным, и собравшиеся лорды не желали оставлять его новым регентам. Были те, в основном из Простора, кто призывал просить Анвина Пика еще раз стать десницей, но их быстро перекричали, когда принц Визерис заявил, что его брат предпочтет человека помоложе, «…и того, кто не заполнит его двор предателями». Также выдвигали Алина Велариона, но его сочли слишком молодым. Кермита Талли и Бенджикота Блэквуда отвергли по той же причине. Вместо этого лорды обратились к северянину, Торрхену Мандерли, лорду Белой Гавани… человеку неизвестному многим из них, и по этой же причине не имевшему врагов к югу от Перешейка (возможно, за исключением Анвина Пика, чья память была долгой).

— Да, я согласен, — сказал лорд Торрхен, — но мне нужен человек, который хорошо соображает в монете, если придется иметь дело с этими лиснийскими ворами и их клятым банком.

Тогда встал Дубовый Кулак и предложил Изембарда Аррена, Золоченого Сокола Долины. Чтобы успокоить лорда Пика и его сторонников, Гедмунд Пик Секира был назван лордом-адмиралом и мастером над кораблями (говорили, что Дубовый Кулак был скорее озадачен, чем зол, и заявил, что выбор хорош, поскольку «сир Гедмунд любит платить за корабли, а я люблю плавать на них»). Сир Рейнард Раскин стал лордом-командующим Королевской гвардии, а сира Адриана Торна выбрали начальником золотых плащей. Ранее капитан Львиных ворот Торн был единственным из семи капитанов Лукаса Лейгуда, кого не обвинили в причастности к заговору.

На том и сошлись. Эйгону III лишь осталось поставить печать, что он и сделал на следующее утро без возражений, прежде чем снова удалиться в уединенное великолепие своих покоев.

Его новый десница сразу же начал заниматься делами королевства. Его первая задача была сложной: вершить суд над обвиненными в отравлении Геймона Белокурого и заговоре против короля. Обвинялись не менее сорока двух человек, поскольку те, кого назвал лорд Грейсфорд, в свою очередь назвали других, когда их допросили с пристрастием. Шестнадцать бежали, а восемь умерли, оставив восемнадцать для суда. Тринадцать из них уже признались в той или иной степени в причастности к преступлениям, поскольку королевские следователи были весьма убедительны. Пятеро продолжали настаивать на своей невиновности, заявляя, что они действительно верили в измену лорда Рована, поэтому присоединились к заговору, чтобы спасти его милость от лиснийцев, которые намеревались убить его.

Суд длился тридцать три дня. Принц Визерис присутствовал на всем его протяжении, часто вместе со своей женой, леди Ларрой, беременной вторым ребенком, и их сыном Эйгоном с кормилицей. Король Эйгон пришел только трижды — в дни, когда приговор был вынесен Гарету Лонгу, Джорджу Грейсфорду и септону Бернарду; он не проявлял никакого интереса к остальным и никогда не спрашивал об их участи. Королева Дейнейра не приходила вовсе.

Сира Гарета и лорда Грейсфорда осудили на смерть, но оба предпочли надеть черное. Лорд Мандерли постановил посадить их на первый же корабль, идущий в Белую Гавань, а оттуда доставить на Стену. Верховный септон написал прошение о помиловании септона Бернарда, «чтобы он мог искупить свои грехи молитвой, размышлениями и добрыми делами», поэтому Мандерли избавил его от топора палача. Вместо этого Бернарда оскопили и присудили идти босиком от Королевской Гавани до Староместа с его мужским органом на шее. «Если он выживет, его святейшество может использовать его, как пожелает», постановил десница (Бернард выжил и провел остаток своей жизни, переписывая священные книги в Звездной септе под обетом молчания).

Золотые плащи, которых обвинили и взяли (некоторые сбежали), последовали примеру сира Гарета и лорда Грейсфорда, предпочтя надеть черное, чем потерять свои головы. То же выбрали и выжившие Персты… но сир Виктор Рисли, ранее Королевское правосудие, настоял на своем праве как помазанный рыцарь требовать суда поединком, «чтобы я мог доказать мою невиновность, рискуя собой перед глазами богов и людей». Сир Гарет Лонг, один из первых, кто назвал Рисли частью заговора, был должным образом возвращен ко двору, чтобы встретится с ним.

— Ты всегда был проклятым болваном, Виктор, — сказал сир Гарет, когда ему вручили его длинный меч.

Бывший мастер над оружием быстро отправил на тот свет бывшего палача, затем с улыбкой повернулся к стоявшим в тронном зале осужденным и спросил:

— Кто-нибудь еще?

Наиболее беспокойными были дела трех обвиняемых женщин, все они были высокородными леди и фрейлинами королевы. Люсинда Пенроз (та, на которую напали во время соколиной охоты перед балом в честь дня Девы) призналась, что хотела смерти Дейнейры, сказав: «Если бы мой нос не был порезан, то она служила бы мне, а не я ей. Ни один мужчина не будет сейчас добиваться меня из-за нее». Кассандра Баратеон призналась, что часто делила постель с сиром Мервином Флауэрсом, а иногда по воле сира Мервина с Тессарио Тигром, «но только тогда, когда он просил меня об этом». Когда Виллам Стэкспир предположил, что, возможно, она была частью награды, обещанной волантийцу, леди Кассандра разрыдалась. Тем не менее, даже ее признание меркло рядом с признанием леди Присцеллы Хогг, унылой и простоватой девушки четырнадцати лет, полной, низкорослой, с неброским лицом, которой почему-то втемяшилось в голову, что принц Визерис женится на ней, если только Ларра Лиснийская умрет.

— Он улыбается всякий раз, как видит меня, — сказала она суду, — и однажды, когда он проходил мимо меня по ступенькам, его плечо коснулось моей груди.

Лорд Мандерли, великий мейстер Манкан и регенты допросили трех женщин старательно, возможно (как утверждает Грибок) пытаясь выявить имя четвертой, дотоле неупомянутой — леди Кларисы Осгрей, вдовой тети лорда Анвина Пика. Леди Клариса руководила всеми горничными, спутницами и фрейлинами королевы Дейнейры, а до них — дамами королевы Джейхейры, и хорошо знала многих из признавшихся заговорщиков (Грибок говорит, что она и Джордж Грейсфорд были любовниками, и что ее светлость так возбуждалась от вида пыток, что иногда присоединялась к лорду-дознавателю в темницах, чтобы помогать ему в работе). Если она была вовлечена, то, вероятно, и Анвин Пик тоже. Однако все усилия дознавателей оказались тщетными, и когда лорд Торрхен прямо спросил, причастна ли леди Клариса, все три осужденные женщины только покачали головами.

Хотя они, несомненно, были вовлечены в заговор, сыгранная тремя дамами роль была сравнительно небольшой. По этой причине, а также учитывая их пол, лорд Мандерли и регенты решили оказать им милосердие. Люсинду Пенроз и Присцеллу Хогг приговорили к отрезанию носов, оговорив, однако, что если осужденные посвятят себя Святой Вере, то наказание будет отсрочено верны своим клятвам.

Высокое происхождение Кассандры Баратеон избавило ее от подобной участи — в конце концов, она была старшей дочерью лорда Борроса и сестрой нынешнего лорда Штормового Предела, бывшей невестой короля Эйгона II. Хотя ее мать, леди Эленда, не была в состоянии присутствовать на суде, она отправила трех знаменосцев своего сына говорить от имени Штормового Предела. Через них (и лорда Грандисона, чьи замок и земли тоже были частью Штормовых земель), был устроен брак леди Кассандры с мелким рыцарем по имени сир Уолтер Браунхилл, который правил несколькими десятинами земли на мысе Гнева из замка, описываемого как «слепленного из грязи и корней дерев». Трижды вдовец, сир Уолтер имел шестнадцать детей от предыдущих браков, из которых в живых оставалось тринадцать. Сама леди Эленда сочла, что забота об этих детях, а также о тех сыновьях и дочерях, что леди Кассандра подарит сиру Уолтеру, отвлечет ее от участия в каких-либо новых заговорах. (И так оно и вышло).

Так завершился последний суд об измене, но темницы под Красным замком еще не были пусты. Оставалось решить судьбу братьев леди Ларры, Лото и Роггерио. Пусть они были невиновны в государственной измене, убийстве и заговоре, их все еще обвиняли в воровстве и мошенничестве, падение банка Рогаре привело к разорению тысяч как в Вестеросе, так и в Лисе. Пусть они были связаны с домом Таргариенов через брак, сами братья не были ни королями, ни принцами, и лордами их звали исключительно из учтивости, соглашались лорд Мандерли и великий мейстер Манкан — их следовало осудить и наказать.

В этом Семь Королевств существенно отставали от Вольного Города Лис, где разорение банка Рогаре неумолимо привело к полнейшему падению дома, построенного Лисандро Великолепным. Дворец, оставленный им его дочери Лисаре, был конфискован вместе с особняками его других детей со всей обстановкой. Несколько торговых галей Драко Рогаре вовремя узнали о падении дома, чтобы успеть сменить курс на Волантис, но на каждый спасенный корабль девять были потеряны со всем грузом, так же как верфи и склады Рогаре. У леди Лисары отобрали ее золото, драгоценности и наряды, у леди Марры — ее книги. Фредо Рогаре смотрел, как магистры конфисковывали его «Благоуханный сад», как раз когда он попытался продать его. Продали его рабов, как и рабов его братьев и сестер, законных и бастардов. Когда выяснилось, что этого не хватит, чтобы покрыть и десятую часть долгов, оставшихся после разорения банка, самих Рогаре продали в рабство вместе с их детьми. Дочери Фредо и Лисаро Рогаре вскорости сами оказались в «Благоуханном саду», в котором когда-то играли детьми, но теперь как рабыни для утех, а не владелицы.

И бегство Лисаро Рогаре, творца беды его семьи, не помогло ему остаться невредимым. Вместе с его стражниками-евнухами его поймали в городке Волон Терис на Ройне, когда они ждали лодку, которая должна была перевезти его через реку. Верные до самого конца, Безупречные сражались до последнего человека, защищая его… Но с ним оставалось всего двадцать воинов (Лисаро забрал с собой сотню, когда бежал из Лиса, но большинство был вынужден по дороге продать), и вскоре они оказались в ловушке окруженными в беспорядочной кровавой битве в доках. Взятый в плен, Лисаро был отправлен вниз по реке в Волантис, где триархи предложили его брату Драко выкупить его за определенную цену. Драко отказался и предложил волантийцам отправить его вместо этого в Лис. Так Лисаро Рогаре вернулся в Лис, прикованный к веслу во чреве волантийского рабовладельческого корабля.

Во время суда, когда его спросили, что он сделал со всем золотом, что он украл, Лисаро рассмеялся и начал указывать на некоторых магистров ассамблеи, приговаривая: «я давал взятки ему, и ему, и ему, и ему», указав дюжину разных человек, прежде чем его заткнули. Это его не спасло. Люди, которых он подкупал, проголосовали вместе с остальными за наказание для него (и сохранив у себя взятки, так как для магистров Лиса ставят алчность прежде чести, как всем известно).

Судом было приговорено приковать Лисаро обнаженным к столбу у Храма Торговли, где все обобранные им могли хлестать его кнутом, количество ударов каждого определялось размером их потерь. Так и было сделано. Записано, что его сестра Лисара и брат Фредо были среди тех, кто воспользовался возможностью взять в руки кнут, в то время как остальные лиснийцы делали ставки на час его смерти. Лисаро скончался на седьмой час первого дня его наказания. Его кости оставались прикованными к столбу еще три года, пока его брат Моредо их не снял и не похоронил в семейной крипте.

По крайней мере в этом случае правосудие Лиса показало себя намного строже закона Семи Королевств. Многие в Вестеросе с радостью обрекли бы Лото и Роггерио Рогаре на ту же мрачную судьбу, что у Лисаро, ибо падение банка Рогаре подорвало состояние как многих лордов, так и скромных торговцев… Но даже те, кто ненавидел их больше всех, не могли доказать, что кто-нибудь из них знал о мошенничествах их брата в Лисе, или что они хоть как-то на нем нажились.

В конце концов банкира Лото признали виновным в воровстве за то, что он прибирал к рукам не принадлежащие ему золото, серебро и драгоценные камни и не сумел вернуть их по требованию. Лорд Мандерли предложил ему на выбор или надеть черное, или лишиться правой руки, как простому вору.

— Славься Индрос, я левша, — ответил Лото, выбирая увечье.

Ничего нельзя было доказать и против его брата Роггерио, но лорд Мандерли все равно приговорил его к семи ударам хлыстом.

— За что? — потребовал ответа ошеломленный Роггерио.

— За то, что ты трижды проклятый лисниец, — ответил Торрхен Мандерли.

После того, как приговоры были исполнены, оба брата покинули Королевскую Гавань. Роггерио закрыл свой бордель, продав здание, ковры, шторы, кровати и другую обстановку, даже попугаев и обезьян, и на вырученные деньги купив корабль, названный «Дочь русалки». Так переродился его «дом подушек», только теперь под парусом. Все следующие годы Роггерио ходил туда-сюда по Узкому морю, продавая пряное вино, экзотические кушания и плотские наслаждения жителям больших портов и скромных рыбачьих деревень. Его брата Лото, лишившегося руки, забрала с собой леди Саманта, любовница лорда Лионеля Хайтауэра, с которой он уехал в Старомест. Хайтауэры и медяка не доверили лиснийцам, а потому оставались одним из самых богатых домов Вестероса, разве что вторым по богатству после Утеса Кастерли, и леди Сэм желала выучиться, как обратить золото на пользу. Так появился банк Староместа, который сделал дом Хайтауэров еще богаче.

(Моредо Рогаре, старший из трех братьев, что приехали с леди Ларрой в Королевскую Гавань, был в Браавосе во время суда, договариваясь с совладельцами Железного банка. Еще до конца года он отправился морем в Тирош, нагруженный браавосским золотом, чтобы нанять корабли и мечи для нападения на Лис. Но это другая история, не относящаяся к теме нашего повествования).

Король Эйгон III ни разу не появился на Железном троне во время суда над братьями, но принц Визерис приходил каждый день, чтобы сидеть рядом с женой. Что думала Ларра из Лиса о правосудии десницы, нам не могут сказать ни Грибок, ни придворные хроники, кроме того, что она расплакалась, когда лорд Торрхен зачитал вердикт.

Вскорости после этого лорды начали разъезжаться, каждый в свой замок, и жизнь в Королевской Гавани продолжилась как раньше, под новыми регентами и десницей короля… Но больше под руководством последнего, чем первых. «Боги выбрали нам наших регентов, — замечал Грибок, — и сдается нам, боги так же тупы, как лорды». И он не был неправ. Лорд Стэкспир любил охотиться с соколами, лорд Мерривезер пировать, а лорд Грандисон спать, и каждый из них считал двух других дураками, но в конце концов, это было неважно, потому что Торрхен Мандерли показал себя честным и способным десницей, о котором правдиво говорили, что он был груб и прожорлив, но справедлив. Король Эйгон так и не смягчился в отношении к нему, это верно, но его милость никогда не был доверчив по натуре, и события последнего года только укрепили его подозрительность. Как говорили, лорд Торрхен относился к королю не лучше, называя его «этим угрюмым мальчишкой» в своих письмах к дочери в Белую Гавань. Тем не менее, Мандерли привязался к принцу Визерису и баловал королеву Дейнейру.

Хотя регентство северянина было сравнительно коротким, оно было вовсе не беспримечательным. При существенной помощи Золоченого Сокола Изембарда Аррена Мандерли способствовал значительной реформе налогов, тем самым принеся больше доходов короне и некоторое послабление тем, кто мог доказать свои потери от разорения банка Рогаре. С помощью лорда-командующего он снова довел число королевских гвардейцев до семи, надев белые плащи на сира Эдмунда Уоррика, сира Денниса Уитфилда и сира Аграмора Кобба, чтобы заполнить места Марстона Уотерса, Мервина Флауэрса и Амаури Пика. Он формально отрекся от договора, подписанного Алином Дубовым Кулаком для освобождения принца Визериса, обосновывая это тем, что договор был заключен не с Вольным Городом Лисом, а домом Рогаре, который больше не существует.

С отбытием сира Гарета Лонга на Стену Красному замку понадобился новый мастер над оружием, и лорд Мандерли назначил умелого молодого мечника по имени сир Лукас Лотстон. Внук межевого рыцаря, сир Лукас был терпеливым учителем, который скоро стал любимцем принца Визериса, и даже завоевал невольное уважение короля Эйгона. Лордом-дознавателем Мандерли назначил мейстера Роули, юнца, недавно прибывшего из Староместа, где он учился под началом архмейстера Сандемана, по общему мнению, самого мудрого целителя в истории Вестероса. Сам великий мейстер Манкан настаивал, чтобы назначили Роули.

— Человек, знающий, как ослабить боль, знает, и как ее причинить, — сказал он деснице, — но также и важно, чтобы у нас был лорд-дознаватель, который будет считать свою работу долгом, а не удовольствием.

В вечер Дня Кузнеца Ларра из Лиса родила принцу Визерису второго сына, большого и сильного мальчика, названного Эймон. В честь празднования был задан пир, и все радовались рождению нового принца… кроме, разве что, его полуторагодовалого брата Эйгона, которого обнаружили, когда он бил малыша драконьим яйцом, положенным к нему в колыбель. Вреда причинено не было, потому что крики Эймона вскорости привлекли внимание леди Ларры, которая, прибежав, разоружила и наказала своего старшего сына.

Некоторое время спустя лорд Алин Дубовый Кулак заскучал и начал строить планы на свое второе из шести великих путешествий. Веларионы доверили большую часть своего золота Лото Рогаре и потому потеряли больше половины своего состояния. Чтобы восстановить утраченное богатство, лорд Алин собрал огромный купеческий флот под охраной дюжины его боевых галей, чтобы отправиться в Старый Волантис через Пентос, Тирош и Лис, навестив на пути домой Дорн.

Рассказывают, что они с женой поссорились перед путешествием, потому что леди Бейла была от крови дракона и легко гневалась, и она слышала слишком много историй о принцессе Алиандре Дорнийской от своего лорда-мужа. Но все же в итоге они помирились, как всегда и бывало. Посреди года флот поднял паруса, возглавляемый Дубовым Кулаком на галее, названной им «Храбрая Марильда» в честь его матери. Леди Бейла осталась на Дрифтмарке, со вторым ребенком лорда Алина, подраставшим в ее чреве.

Приближался шестнадцатый день именин короля. Так как королевство жило в мире, а весна вступила в свои права, лорд Торрхен Мандерли решил, что король Эйгон и королева Дейнейра должны совершить королевское путешествие, дабы отметить его совершеннолетие. Мальчику полезно будет увидеть земли, которыми он правит, рассуждал десница, полезно будет показать себя народу. Эйгон был высок и хорош собой, а его милая юная королева могла восполнить обаяние, которых недоставало королю. Простонародье, несомненно, полюбит ее, и это будет только на пользу мрачному юному королю.

Регенты согласились. Составили планы на великое путешествие длиною в год, в котором его милость отправится в части королевства, никогда раньше не видевшие короля. От Королевской Гавани они поедут в Сумеречный Дол и Девичий Пруд, а оттуда морем пойдут в Чаячий город. После визита в Орлиное Гнездо они вернутся в Чаячий город и оттуда отправятся на Север, остановившись по дороге на Трех Сестрах.

Белая Гавань так встретит короля и королеву, как они никогда в жизни не видели, обещал лорд Мандерли. Потом они отправятся дальше на север в Винтерфелл, может быть, даже навестят Стену, а потом снова отправятся на юг, по Королевскому Тракту к Перешейку. Сабита Фрей примет их в Близнецах, потом они навестят лорда Бенджикота в Воронодреве, и конечно, если они навестят Блэквудов, то должны будут столько же времени провести у Бракенов. Несколько ночей в Риверране, и они пересекут холмы, отправляясь на запад, чтобы навестить леди Джоханну в Утесе Кастерли.

Оттуда они отправятся по Морской дороге к Простору… Хайгарден, Золотая Роща, Старый Дуб… На Алом Озере обитал дракон, и Эйгону это не понравится, но Алое озеро легко обойти… Визит в один из замков Анвина Пика может умиротворить бывшего десницу. В Староместе, несомненно, можно будет убедить самого верховного септона благословить короля и королеву, и лорд Лионель с леди Сэм с удовольствием воспользуются случаем показать королю великолепие их города, превосходящее Королевскую Гавань.

— Это будет путешествие, какого королевство не видело больше века, — сказал великий мейстер Манкан его милости. — Весна — время нового начала, государь, и это отметит настоящее начало вашего правления. От Дорнийских марок до Стены, все будут знать вас как своего короля, а Дейнейру — как свою королеву.

Торрхен Мандерли соглашался.

— Это пойдет мальцу на пользу — выбраться из проклятого замка, — заявил он в присутствии Грибка. — Он может поохотиться с псами или соколами, забраться на пару гор, половить лосося в Белом Ноже, увидеть Стену. Пировать каждый вечер. Парню не помешает нарастить на своих костях чуток мяса. Пусть попробует добрый северный эль, такой густой, что его можно мечом нарезать.

Подготовка к празднованиям именин короля и королевскому путешествию полностью завладела вниманием десницы и трех регентов в последующие дни. Собирали списки лордов и рыцарей, желающих сопровождать короля, рвали их и собирали снова. Ковали лошадей, натирали доспехи, повозки и телеги чинили и перекрашивали, вышивали знамена. Сотни воронов летали туда-сюда через все Семь Королевств от каждого лорда и ленного рыцаря Вестероса, умолявших о чести принимать короля в гостях. Желание леди Рейны сопровождать путешественников на драконе было аккуратно отклонено, а ее сестра Бейла заявила, что поедет, не важно, хотят ее видеть или нет. Даже наряды короля и королевы следовало тщательно обдумать. Было решено, что в дни, когда королева Дейнейра наденет зеленое, король будет одет в свой обычный черный цвет. Но если маленькая королева наденет красно-черные цвета дома Таргариен, то король наденет зеленый плащ, так чтобы оба цвета были видны вместе, куда бы они не пошли.

Оставалось еще несколько тем для обсуждения, когда, наконец, пришел день рождения короля Эйгона. В тот вечер в тронном зале ожидался великолепный пир, и древняя гильдия алхимиков обещала показать такие фокусы пиромантии, каких не видело до сих пор королевство.

Но на следующее утро в зал совета, где лорд Торрхен с регентами спорили, стоит ли включать в путешествие Тамблтон, вошел сам король Эйгон.

Его сопровождали четыре рыцаря Королевской гвардии, а также Сандок-Тень, молчаливый и закрытый вуалью, держащий в руках свой огромный меч. Его зловещее присутствие напугало всех в комнате. На мгновение даже Торрхен Мандерли потерял дар речи.

— Лорд Мандерли, — сказал король Эйгон среди внезапного молчания, — прошу, скажите, сколько мне лет, будьте так любезны.

— Сегодня вам шестнадцать, ваша милость, — ответил лорд Мандерли. — Вы взрослый мужчина. Пришло вам время взять правление Семью Королевствами в свои руки.

— Так и есть, — сказал король Эйгон. — Вы сидите на моем месте.

^{Рисунок 80. Король Эйгон III Таргариен, достигший совершенных лет, в сопровождении королевских гвардейцев и Сандока-Тени отстраняет от власти регентов.}

Холодность его тона ошеломила каждого в комнате, писал много лет спустя великий мейстер Манкан. Удивленный и взволнованный, Торрхен Мандерли поднял свою впечатляющую тушу со стула во главе стола заседаний, с напряжением глядя на Сандока Тень. Придерживая кресло для короля, он сказал:

— Ваша милость, мы обсуждали путешествие…

— Путешествия не будет, — объявил король, усаживаясь. — Я не собираюсь тратить год верхом на лошади, засыпая в незнакомых постелях и обмениваясь пустыми любезностями с пьяными лордами, половина которых с радостью прибила бы меня за медяк. Если кому-то захочется со мной поговорить, они найдут меня на Железном троне.

Торрхен Мандерли настаивал:

— Государь, — сказал он, — это путешествие очень поможет вам заполучить любовь простонародья.

— Я намереваюсь дать простонародью мир, еду и правосудие. Если этого недостаточно, чтобы получить их любовь, пусть в путешествие едет Грибок. Или можем отправить танцующего медведя. Мне однажды сказали, что простонародье ничто не любит так сильно, как танцующих медведей. Можете также отменить и сегодняшний пир. Отправьте лордов по домам в их замки, а еду раздайте бедным. Полные желудки и танцующие медведи — вот какой порядок я желаю завести, — и Эйгон повернулся к трем регентам. — Лорд Стэкспир, лорд Грандисон, лорд Мерривезер, благодарю вас за вашу службу. Можете считать себя свободными. Я более не нуждаюсь в регентах.

— Но ведь вашей милости понадобится десница? — спросил лорд Мандерли.

— Король сам выбирает десниц, — ответил Эйгон III, поднимаясь на ноги. — Вы хорошо мне служили, несомненно, как служили моей матери передо мной, но выбрали вас мои лорды. Вы можете вернуться в Белую Гавань.

— С радостью, государь, — сказал Мандерли тоном, который великий мейстер Манкан после назвал рычанием. — Я не пил приличного эля с тех пор, как прибыл в эту помойную яму.

И с этими словами он снял с себя цепь, бывшую знаком его должности, и положил ее на стол совета.

Меньше двух недель спустя лорд Мандерли отправился морем в Белую Гавань с небольшой свитой присягнувших ему стражников и слуг… Среди которых был Грибок. Шуту, как оказалось, понравился огромный северянин, и он с радостью принял место в Белой Гавани вместо того, чтобы оставаться при короле, который редко улыбался и никогда не смеялся.

— Я, конечно, дурак, но не настолько дурак, чтоб оставаться с этим дураком, — сообщает он нам.

Карлик в итоге пережил покинутого им юного короля. Последние главы его «Свидетельств», наполненные цветистыми описаниями его жизни в Белой Гавани, его путешествия ко двору морского владыки Браавоса, поездки в Порт-Иббен, лет, проведенных среди скоморохов «Шепелявой леди», тоже в своем роде занимательны, но для цели настоящего труда малополезны — так что, к сожалению, этот человечек и его злой язык должны покинуть нашу историю. Пусть он никогда не был самым надежным источником, карлик часто говорил правду, когда никто не осмеливался, и кроме того, много шутил.

Грибок рассказывает, что корабль, на котором отплыл лорд Мандерли с сопровождающими, назывался «Соленым весельем», но настроение на борту направляющегося на север к Белой Гавани судна было далеко от веселья. Торрхену Мандерли никогда не нравился «этот угрюмый мальчишка», что понятно из его писем дочерям, и он никогда не простил короля ни за грубую манеру, в которой тот его отставил, ни за то, как тот «убил» королевское путешествие, неожиданную отмену которого его светлость счел личным унизительным оскорблением. Взяв бразды правления Семью Королевствами в свои руки, король Эйгон III в считанные мгновения сделал своим врагом человека, который был одним из его самых верных и преданных слуг.

Итак, правление регентов бесславно подошло к концу, и началось сломленное царствование Сломленного короля.