Сибилла махала руками перед лицом, когда широко раскрыла глаза. Её бешено бьющееся сердце заставляло кровь стучать в висках. Она вскочила, продолжая жестикулировать и кричать, прежде чем осознала, что сидит на кровати и что луч весеннего света проникает в комнату через окно.

В течение нескольких секунд она не могла понять, где находится. Как будто раньше она никогда не просыпалась здесь, в этой умиротворённой обстановке, перед этими стенами из необработанного камня и голубыми занавесками, нежно украшавшими оконные проёмы. Затем, в мгновение ока, в её голове, словно вспышка, пронеслась целая буря мыслей: Нормандия, природа, Эрван. И она вдруг всё вспомнила. Всё было в порядке.

Хотя нет, не всё было в порядке. То, что она только что пережила, не могло быть просто сном. Этот оползень действительно произошёл. Вместе с Лили им действительно пришлось свернуть с пути ночью и оказаться в Лонжепине под дождём. Чёрт возьми, она всё это помнила. Капли дождя от шторма на её лице, угрожающий силуэт, боль от пореза на теле.

Лонжепин, Лонжепин. Сибилла отвернула взгляд. Лонжепин, как и тот «Лонжепин, - написанный крупными буквами на презентационном папке, лежащей на её тумбочке, прямо здесь, слева от неё. Конечно же. Деревня в самом сердце того самого знаменитого леса Шартрез, куда они с Эрваном собирались переехать через два дня. Значит, это был ещё один из тех сверхдетальных снов. Чертов кошмар, пронизанный ошеломляющим реализмом. Сначала ей приснилась эта женщина в условиях изоляции и Страж, а потом она очнулась в машине с этой Лили, думая, что это реальность, хотя на самом деле она спала в этой комнате. Она не знала ни Лили, ни Гленна, ни Клода (Клод — это просто имя отца Эрвана). Она даже ни разу не бывала в этом уголке Савойи.

Внизу хлопнула дверь. Зазвенели ключи, которые бросили на стол. Эрван. Сибилла взглянула на радиобудильник, стоящий между коробками с таблетками. Было 8:56. Так поздно… Эти проклятые антидепрессанты запутывали ей мозги. Она опустила ногу на пол, ещё не оправившись от своих сновидений, и с ужасом заметила, что по комнате тянутся маленькие лужицы, словно оставленные мокрыми ногами. Ногами, промокшими под дождём.

Это началось снова… Очевидно, замок, который Эрван недавно установил на двери, ничего не изменил. Ничтожное средство борьбы с извращённостью её подсознания. Пришлось бы ни больше ни меньше, чем привязать её во время сна, чтобы предотвратить… Внезапно она выбежала в коридор, перешагивая через коробки, уже подготовленные для грузчиков. Плитка в ванной была вся мокрая. Кран был закрыт, но вода перелилась через раковину и залила пол. Сибилла прижалась к стене, на грани слёз. Если так будет продолжаться, она в конце концов подожжет всю хибару посреди ночи.

Когда она подняла глаза на зеркало, её спутник стоял в дверном проеме и сжимал губы с тем выражением, которое она ненавидела — смесью сострадания и беспомощности. На нём были чёрные джинсы и серый твидовый свитер, а она сама тонула в толстой пижаме из флиса, пальцы ног хлюпали в луже. Мрачный контраст, ставший реальностью их отношений уже… сколько времени прошло?

— Опять началось, — прошептала она.

Эрван подошёл ближе. Рефлекторно она начала проводить пальцами по задней части ушей, по поверхности своих маленьких шрамов.

— Мне так жаль. Я всё уберу, я…

— А ведь ты была спокойна прошлой ночью, — успокоил Эрван. — Я ушёл около шести часов. Это, должно быть, случилось совсем недавно. Что это было на этот раз?

Сибилла опустила руку в раковину, чтобы вытащить пробку. Она наблюдала, как водоворот закручивается вокруг её запястья. С чего она могла быть уверена, что на этот раз всё это было действительно реально? После смерти сына она потеряла опору под ногами, а главное — её память разлетелась на осколки. От её прежней жизни в голове остался лишь разбросанный пазл. - Травматическая амнезия, — поставил диагноз специалист, который также был другом Эрвана. Чисто психологическое явление. А пока её прошлое, её биографическая память сводились к обрывкам разрозненных воспоминаний. Лишь несколько ориентиров, которые отмечали её тридцать шесть лет жизни и давали ей о ней прерывистое представление. Приступы лунатизма же проявились ещё позже.

Я нахожусь в реальности, потому что здесь есть вчера и завтра. Здесь есть Эрван, этот дом, есть море, на которое я просыпаюсь каждое утро. В кошмарах нет прошлого, нет солнца. Только тьма.

Эрван схватил её за руку в тот момент, когда она потянулась за губкой. Все та же уверенность, то же тепло в жесте, несмотря на серьёзность ситуации. Глаза её спутника напоминали два маленьких обсидиановых камешка, затененных длинными бровями, столь же нежными, как и его губы, едва розовее кожи.

— Мы сделаем это позже, не волнуйся. Ты записала этот сон в свой блокнот?

— Ещё нет. Я сначала хотела…

— Иди запиши, пока он свеж в памяти. Важно, чтобы ты всё это выразила и оставила след. Потом ты мне всё объяснишь. Я спущусь, приготовлю нам кофе.

Сибилла кивнула. Она вернулась в спальню и записала всё до мельчайших подробностей на более чем пяти страницах.

Воскресенье, 16 апреля 2017 года

Когда я проснулась, из динамика звучала песня группы Eagles «Hotel California . - Я заснула в кабинете и оказалась психиатром в какой-то больнице, не знаю где. Мой коллега, странный тип с длинными чёрными волосами, хотел поговорить со мной об одном очень необычном случае […].

Оказавшись на кухне, она рассказала всё своему супругу. Эрван хотел знать, и это было вполне обоснованно: он жил с женщиной, которая в последнее время совершенно непредсказуемо вставала во сне, бродила по дому с широко открытыми глазами, а теперь ещё и начала открывать краны.

Когда она закончила всё рассказывать, Сибилла подняла взгляд от своей чашки.

— Ничего из этого не существует, да?

— Никаких наводнений в Савойе, тем более никакого убийцы, вырывающего глаза своим жертвам в лесах… Единственное, что в этом правдиво, — это Лонжепен. Наш отъезд очень тебя беспокоит, я знаю. Это неизвестность, это далеко отсюда, и мысль о том, что ты застрянешь там на целый год, пугает тебя.

Эрван обошел стол, чтобы обнять её. От него пахло йодом и приливом. Наверное, он в последний раз перед переездом ходил ловить креветок у подножия утесов. Сибилле хотелось бы почувствовать мурашки от его прикосновения, но этот мужчина стал для неё скорее спасательным кругом, чем тем, с кем она делила жизнь уже более двух лет. Почему она не испытывала к нему никаких чувств? Почему со временем ничего не улучшалось? Более того, ей казалось, что всё становится только хуже. Она восхищалась терпением Эрвана.

Снаружи чайка пролетела мимо окна, выходящего на бесконечную синеву моря. Этот свет и тепло солнечных лучей так благотворно действовали на неё по сравнению с миром её снов, наполненным исключительно холодом и тьмой.

— Во всём этом должно быть какое-то смысл, — сказал Эрван. — В Лонжепине они найдут ответ на твои приступы и проблемы с памятью, я в этом уверен. Скоро всё наладится.

Погруженная в раздумья, она подошла к окну со своей чашкой. С одной стороны открывался вид на утесы. С другой — взгляд терялся в весенне-зеленом пустоши, где высокая трава танцевала под ласковым дуновением ветра. Ни одного соседа, только птицы, чтобы составить им компанию. Она так же, как и Эрван, надеялась, что специалисты из Лонжепина помогут ей вернуть память и излечиться от приступов. В любом случае, уехать из дома своего спутника жизни ей не повредит. В деревне у неё не было знакомых, она не чувствовала себя комфортно в этих стенах, у неё не было никаких воспоминаний об этих нормандских побережьях, только одиночество долгих дней, проведённых за рисованием картин, словно пытаясь заполнить пустоту в голове.

Ее телефон настойчиво завибрировал. Она схватила его. На экране появилось напоминание из календаря: - 16 апреля / Капсула времени. - Сибилла тут же поставила чашку и бросилась к лестнице.

— Я совсем забыла, сегодня же мы будем раскапывать коробку. Мне нужно идти.

— Это в двухстах километрах, а твои родители приезжают сегодня вечером, чтобы попрощаться с нами. Разве у нас нет дел поважнее?

— Для меня это важно. Это одно из немногих воспоминаний о детстве, которые у меня остались. Да и мы дали обещание — я, мадам Дебьен и девять других учеников, участвовавших в проекте…

— Там никого не будет, Сибилла. Не после столь долгого времени. Тридцать лет, ты представляешь?

— А я там буду.

Сибилла поднялась, чтобы вытереть ванную. Ровно тридцать лет назад, день в день, десять учеников из её второго класса закопали капсулу времени у подножия старого дуба. Тогда каждый положил в коробку секретный предмет, который ему был дорог. Сибилла помнила коробку, но не помнила, что именно она туда положила, вот это и было самым безумным. Еще одна из этих проклятых шуток её памяти.

В своей спальне она задержалась перед фотографией сына, лежавшей на открытой коробке. Её «Котик, - как она его всегда называла, имел необыкновенные кудрявые волосы сельского блонда, цвет которых менялся в зависимости от освещения. Он прижимал к себе свою любимую игрушку, маленького коричневого лисенка с отсутствующим правым ухом — однажды он защемил его в дверце машины, и об этом, как ни странно, она тоже помнила. На снимке он улыбался, показывая промежуток между передними зубами. Ему скоро исполнилось бы семь лет. И он тоже должен был бы учиться в втором классе. Ещё одна причина, чтобы ей туда пойти.

Она отвернулась от фотографии. Эта коробка — всё, что у неё осталось от прежней жизни, той, что была до аварии. Несколько фотоальбомов, горстка игрушек, стопка одежды… Скудный отрывок из её жизни. Кроме того, были ещё её картины, вот здесь, прислонённые к стене, которые она начала рисовать после трагедии, словно боль пробудила в ней потребность выразиться через искусство. Их она с собой не возьмёт, за исключением последней, ещё незавершённой. Мрачные, тревожные панорамы. Растянутые часы, часы, висящие на обнаженных ветвях деревьев, и время, навсегда застывшее на 19:28. Не говоря уже о тех персонажах с исковерканными и зашитыми лицами, которые выстраивались в ряд в глубине лесов, словно испуганные существа. Мужчины и женщины, спасавшиеся от чего-то, по-видимому, ужасного.

Сибилла никогда не рисовала глаза своих персонажей. До сих пор она не знала, почему. Возможно, её кошмар только что дал ей ответ: чтобы не дать Стражу, вырвавшемуся из глубин снов, напасть на них и украсть их. А это означало, что все эти месяцы это пугающее существо пряталось в ней, свернувшись в клубок в глубине её подсознания. И что оно ждало подходящего кошмара, чтобы вырваться наружу. Страж.

Когда она разделась, то с ужасом обнаружила царапину длиной в два-три сантиметра на бедре, с левой стороны. Неглубокую, очень тонкую, но достаточную для того, чтобы алая полоска пропитала нижнюю часть ее пижамной куртки. Из-за красно-черной шахматной расцветки узора ни она, ни Эрван ничего не заметили.

Ошеломлённая, она бросилась к кровати, приподняла одеяло и обнаружила на простыне лёгкие следы крови. Затем она обернулась, оглядела комнату, пытаясь понять, какой уголок или какой предмет мог её поранить, прежде чем направиться в ванную. Должно быть, она поранилась во время приступа лунатизма, но где?

— Всё в порядке? — воскликнул Эрван из кухни.

— Да, да!

Она скатала простыню в комок и засунула её в стиральную машину вместе с пижамой. Она не собиралась ничего говорить Эрвану, чтобы не беспокоить его ещё больше. Это был первый раз, когда она проснулась с раной, и это заставило её содрогнуться, потому что она вновь увидела промокшую тень и блеск лезвия в грозе над Лонжепином. Это присутствие прямо за её спиной. Этот удар, нанесённый именно в это место. Боль. - Страж появляется в их снах и убивает их в реальной жизни. - Слова, которые она записала в свой блокнот, теперь звучали с точностью библейского пророчества.

- Слишком поздно. Ты посмотрела на меня, доктор. Ты открыла мне дверь. Скоро ты умрёшь.