Глава 52. Дети подземелья

Антон. Россия.

Асфальта здесь нет – только истоптанная грунтовка с проплешинами прошлогодней травы и свежими лужами, в которых отражается то ли небо, то ли просто серость этого апрельского дня. Я иду по Лесной улице увядающей деревне Стахановка, не уверен, что найду здесь то, что мне нужно, но Элли дала мне этот адрес, поэтому я сел в самолет и прилетел в родной город.

Мне нужен дом под номером тринадцать. Погода и так не располагает к веселью, а тут еще и цифра не самая доброжелательная. Я невольно поежился.

Под ботинками чавкает грязь – снег сошёл недели две назад, но земля всё ещё не просохла, и пахнет этой весенней сыростью, прелой листвой из-под сугробов, чем-то кислым и живым одновременно. Я зачем-то останавливаюсь у очередного покосившегося забора, будто мне нужна передышка. Забавно, я уже давно не в детдоме и не помню, когда испытывал подобные чувства, но, находясь здесь, не на своей территории, меня охватывает едва ощутимый, но все же страх. Кажется, если столкнусь со своим прошлым, то снова окажусь там, в сыром здании интерната, где пахло хлоркой и несвежими щами, где по коридорам гуляли сквозняки, а в душе не было горячей воды.

– Извините! – окликаю я бабулю, копошащуюся у себя во дворе. – Не подскажите, где тринадцатый дом?

Она что-то бурчит и причитает себе под нос, из чего я могу понять только «ходят здесь, вынюхивают», но затем почему-то решает все же помочь.

– Вон стоит, с крышей просевшей.

Я вижу старый деревянный дом с облупившейся синей краской на ставнях и покосившейся трубой. Двор зарос бурьяном, калитка держится на одной петле.

– Спасибо! – благодарю и иду по направлению к указанному дому.

Подойдя вплотную к забору, я надеюсь увидеть кого-то во дворе, но здесь, как и во всей деревне, всех будто инопланетяне похитили. Тишина. На самом деле я был бы не против уехать подальше от городской суеты в подобную деревню и отдохнуть с Сандрой и Марком, есть в этом своя прелесть, но сейчас совсем другое настроение и ситуация, от чего пасмурное небо, пустая проселочная улица и ветхие заборы нагоняют больше ужаса, чем умиротворения.

Решаюсь войти во двор, холодный металл калитки оставляет ржавый след на пальцах, отряхиваю руки и поднимаюсь на крыльцо.

Набираю воздух в легкие и ощущаю приятный запах дровяной печи. Сжимаю веки и стучу.

Раз, два, три… и новый флэшбэк накрывает сознание.

* * *

– Еще раз спрашиваю, ты меня сдал, крыса? – едкий голос Лёхи бьёт прямо в ухо, разрывая барабанные перепонки.

Один из его упырей держит меня под руки, второй бьёт в живот.

– Молчишь? Ну молчи, я и так знаю, что это ты, жирдяй! – ещё один удар приходится под рёбра, вырывая из моей груди болезненный стон.

– Тебе конец, чушпан, – его рот растягивается в маниакальной улыбке, он выпрямляется и приказывает своим подпевалам: – К стене его, свяжите руки и спустите штаны, будем лишать его девственности, – разражается смехом и подхватывает палку от старой швабры, которую обычно используют, чтобы кого-то избить ею или, как в моём, сука, случае, изнасиловать в зад.

Всё моё тело каменеет, животный страх окатывает ледяной волной, впервые в жизни я понял желание умереть. Лучше прямо сейчас закрыть глаза и остановить сердце, чем проходить через такое.

– Нет! Нет… пожалуйста! – я вырываюсь, но ублюдкам всё равно, в их прогнившем до основания мозге нет ничего святого. Они не видели ничего хорошего в своей жизни, так с чего им, вдруг, сжалиться.

– Нет! Нет! – я извиваюсь как могу, Бегемот сильнее сдавливает моё предплечье и тянет к стене. – Прошу вас, не надо…– я делаю последний рывок и каким-то чудом вырываюсь.

– Стоять, сука! – орет Шнур, как только понимает, что мне удалось освободиться.

Я бегу без оглядки, они догонят меня, в этом нет сомнений, их четверо, я один. Но не попытаться было бы равносильно самоубийству, потому что именно это я и сделал бы, как только они закончили со мной. Не задумываясь, связал веревку и засунул бы голову в петлю. А зачем дальше жить? Ничего лучшего мне уже не светит, травма на всю жизнь, кошмары, этот проклятый старый противный интернат, который стоит здесь не чтобы спасать детей-сирот от голодной смерти, а скорее уничтожить их. Это кладбище наших душ и надежд.

Я бегу к пристройке с заброшенной кухней, старый корпус стоял в стороне, обнесённый хлипким забором из ржавой сетки. Окна выбиты, двери сорваны. Внутри всегда пахнет плесенью и застоявшейся водой – крыша протекает, в углах лужи, в которых плавают окурки и обёртки. Я проскакиваю внутрь через дыру в стене, спотыкаюсь о кирпич, чуть не падаю. За спиной снова слышу отборный мат ублюдков, которые вот-вот нагонят меня.

Лёха бежит впереди. Ему больше всех надо меня наказать, унизить – убить морально. Я сворачиваю к месту с той самой ямой, где провёл множество ночей, отбывая в одиночку наказания за поступки, на которые подбил меня Шнур.

Подвал, где я сидел, находится прямо под этим этажом, его условная крыша состоит из досок и старого линолеума, который отсырел и облез. Яма три метра, внизу беспощадный бетон.

Адреналин заполняет всю мою кровь, превращая тело в опасный взрывной механизм, все ресурсы мозга идут на решение одной единственной задачи – выжить. Бегу по коридору, едва разбирая в полумраке очертания дверных проёмов, игнорирую битое стекло, гнилые тряпки под ногами и смердящий запах дохлых крыс.

Ублюдок уже наступает мне на пятки, у меня всего один шанс – если план сработает, то… У меня нет времени оценивать поступок с моральной точки зрения, мы в джунглях: если не ты, то тебя. Доски подо мной жалобно скрипят, линолеум проседает, спуск в подвал дальше, а здесь пол давно гниёт, вот-вот провалится. И сегодня я помогу ему окончательно рухнуть – бегу, нарочно сильнее ударяясь ногами в это место, потом отскакиваю, падаю на колени и встречаюсь взглядом с Лёхой. Его глаза горят яростью, он как викинг на последней битве вскидывает палку и начинает пронзительно орать, несётся как буйвол, не разбирая дороги, мчится прямо через то самое место, которое я только что услужливо проломил.

Хруст и удар. Глухой, мясистый звук тела, встретившегося с беспощадным камнем.

Секунда тишины, а потом крик. Такой сильный, сдавленный, ужасающий. Этот вопль чистой, животной боли я запомню на всю жизнь. Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на дыру в полу, откуда доносятся истошные вопли и стоны.

В помещение вбегают остальные и заглядывают вниз. Бегемот выплевывает очередной мат, Жмот попятился, Сухарь блюет.

– Ты… ты что наделал? – охваченный ужасом произносит Бегемот.

А я молчу. Потому что сам не знаю, что совершил.

* * *

Дверь открывается, и на пороге я вижу мужика лет пятидесяти в инвалидном кресле. Одет в старые спортивные штаны с лампасами, чёрный растянутый свитер и драную утеплённую жилетку.

– Чего тебе? – фыркает недовольно, удерживая в руках металлическую кружку.

– Эм… мне… извините, я, наверное, ошибся, – пячусь назад, в один миг забыв, зачем вообще сюда приехал. Голова пустая, ни одной мысли, не могу даже собрать слова в предложения и объяснить, зачем проделал весь этот путь. Из-за незнакомой цыганки, которая мне просто наплела какую-то абстрактную хрень, а я, как придурок, решил, что это знак свыше.

Отступаю и отворачиваюсь, чтобы побыстрее покинуть это место и забыть всё, что оно заставило меня вспомнить.

– Соколов? Это ты, что ли?

Каждая клетка моего тела онемела. Каждая.

– Ты какого лешего здесь забыл?

Оборачиваюсь.

– Вы… ты…? – Да не может быть! Лёха был всего на пару лет старше меня.

– Лёха Шнур, забыл уже? Понимаю, я бы тоже хотел забыть всё, что было с нами там.

Я был уверен, что он меня ненавидит. Мечтает когда-нибудь найти и убить. Но нет, этот потрепанный мужик выглядит вполне… нормальным? Он даже улыбается, и в голосе нет ни капли сарказма или гнева.

– Чё стоишь, заходи, чаю тебе налью, – он отъезжает назад и едет к кухне.

На удивление, его жилище не выглядит как дом законченного алкаша: на столе лежит старая клеёнка – липкая и в пятнах. Но зато в центре ваза с яблоками, на подоконнике тихо играет радио, а по телевизору идёт…

– Серьёзно? Хоккей? – не удержавшись, спрашиваю я.

– Да, я смотрю – рожа знакомая, только откуда у меня могут быть знакомые в таком столичном прикиде, а потом доходит: я же за тобой ещё следил, когда ты за «Торпедо» гонял. – Он ставит передо мной металлическую кружку с чаем и тянется достать конфеты из целлофанового пакета.

– Каким ветром тебя занесло?

Я обхватываю потёртую и оббитую кружку ладонями и делаю глоток чая – горячая жидкость расправляет лёгкие, и я нахожу момент, чтобы начать разговор.

– Я приехал попросить прощения.

Брови Лёхи подпрыгивают вверх.

– Чего попросить? Ты что, умираешь?

– Нет.

– Тогда что? Это какая-то новая практика ваша столичная? В монахи решил податься? – ржёт придурок и тем самым расслабляет меня.

Кажется, разговор будет не таким тяжёлым, каким я его представлял.

– Лёх, я за то, что случилось… – не произношу, просто киваю на инвалидное кресло. – Я же знал, что там прогнивший пол, и специально… Я… я не хотел. Точнее, хотел навредить, но не думал, что так обернётся…

– Соколов, – он закатывает глаза и откидывает голову к потолку, – ну кому ты стелешь! Вот это, – хлопает по колёсам своего кресла, – я сам себе заработал. Давай будем честны: если бы ты меня не остановил, я бы сотворил непоправимые вещи.

Я тянусь к дешёвой, отвратительной на вкус конфете, потому что мне срочно нужно на что-то отвлечься. Шуршу обёрткой и закидываю шоколадный брикет целиком в рот.

– Я думал, ты меня ненавидишь.

– Так и было. Я несколько лет мечтал найти тебя и свернуть шею, – подтверждает Лёха. – Но правда в том, что, если бы ты меня не посадил в это кресло, я бы точно плохо закончил. Меня ведь тогда сразу забрали, я провёл полгода в больнице, потом меня перевели в психиатрическую клинику. Я думал, сдохну, желал тебе смерти каждый день.

– И что же изменилось?

– Я, – он кивает. – Меня знатно перепрошили, – ржёт и тоже берёт конфету. – Сначала эти беседы с психологами меня раздражали, а потом, знаешь, втянулся как-то. Со временем обида прошла, я посмотрел на ситуацию с другой стороны. Антон, ты ни в чём не виноват: то, что я оказался в этой чёртовой карете для немощных, – последствие моих поступков.

– Вау, – только и могу произнести я. Теперь этот взрослый мужик не кажется мне таким уж неприятным, я даже испытываю к нему уважение.

– Мне советовали, наоборот, найти тебя и попросить прощения, – добивает Лёха, отпивая свой чай. – Но ты у нас стал звездой мирового масштаба, поэтому хер там, начал просто следить за твоими играми и подсел на хоккей.

– Это какой-то сюрреализм! – закрываю лицо ладонями, не веря в происходящее. – Я не понимаю, что творится, будто смотрю какой-то странный артхаусный фильм.

– Я тоже в ахуе, поверь, – ржёт Шнур и отъезжает к секции, чтобы что-то найти в выдвижном ящике. – Вот, смотри! – он возвращается ко мне и протягивает сложенный плакат, где изображена вся команда «Торпедо» со мной в составе. – Купил его, когда был на твоей последней игре за клуб.

Я шокировано рассматриваю плакат – это было так давно. Я тогда был разбит и потерян, ведь был сильно влюблён в Элли, которая не собиралась со мной переезжать. На плакате я улыбаюсь, но помню, чего мне стоила эта улыбка. Зато сейчас улыбаюсь по-настоящему: груз, который я носил в душе всю жизнь и даже не подозревал о нём, наконец-то спал с плеч.

– Подпишешь? – спрашивает Лёха, кивая на плакат у меня в руках.

– Конечно, – соглашаюсь, и он протягивает мне ручку.

«Для Алексея Шнурова от Антона Соколова» – вывожу стандартную надпись и расписываюсь, потом снова смотрю на плакат и решаю добавить ещё одно небольшое послание:

«Спасибо, что сумел проработать детские травмы за нас обоих. Твоя история достойна уважения».

– Соколов?

Я отрываю глаза от плаката и вижу перед собой вытянутую руку Лёхи.