Глава 22. Руины

Сандра.

Бегу.

Старые кроссовки тихо шаркают по асфальту, который резко сменяется ступенями и старым линолеумом. Аптека. Губа распухла, над бровью саднит и течёт кровь – липкая, солёная. Монеты высыпаются из дрожащих пальцев прямо на прилавок.

– Антисептик, вату и пластырь.

Фармацевт смотрит с жалостью. Ненавижу это.

Выскакиваю на улицу. Солнце больно бьёт по глазам, слепит, жара давит, вызывая тошноту. Меня знобит в плюс тридцать градусов по Цельсию. Нужно куда-то присесть и обработать рану, переждать, пока он уйдёт продолжать начатое веселье со своими дружками.

Забиваюсь в угол на старой лавке в тени парковой аллеи, словно раненый зверь. Руки не слушаются. Тряска такая, что крышка флакона постоянно выскальзывает. Господи, ну же! Наконец открывается, выливаю на ватку – слишком много, всё мокрое. Прикладываю к губе.

Должно щипать, но ничего не чувствую. Тело уже давно не моё, онемело всё – лицо, руки, сердце. Пытаюсь разорвать упаковку с пластырем, но пальцы не слушаются, дрожат, раз за разом промахиваясь.

– Чёрт! – коробка с пластырями падает на пол, рассыпаясь.

Тянусь, но чья-то рука быстрее.

Замираю. Поднимаю голову…

Красивый высокий парень стоит в лучах солнца, будто ангел, сошедший с небес. Широкие плечи, белоснежная футболка режет глаза своей чистотой, спортивная сумка подчеркивает рельеф плеча. Его обеспокоенные глаза смотрят сверху вниз, а мускулистая рука с длинными аккуратными пальцами протягивает коробку с содержимым, собранным с земли.

– Тебе помочь? – приятный бархатный тембр проникает прямо в кровь, как морфий стреляет в голову сладким туманом, слишком красивый голос для человека.

– Спасибо, сама справлюсь, – фыркаю и выхватываю пластыри.

Не уходит.

– Что произошло?

– Ничего.

Отворачиваюсь. Стыдно. Так стыдно, что хочется провалиться сквозь землю. От него пахнет свежестью, чистотой, каким-то дорогим парфюмом. Наверняка душ принимал час назад. Живёт в нормальном доме с живой матерью и заботливым отцом. Натягиваю на коленки порванное платье, выпачканное в кровь и грязь, прячу синяки на ногах, прикрываю распухшую бровь спутавшимися волосами, которые всего полчаса назад стискивал монстр, чтобы за них вышвырнуть меня из дома.

– Позволь помочь. – Он присаживается на корточки, протягивает руку. – Давай отведу тебя в больницу. У меня там работает знакомый врач, осмотрит тебя.

– Зачем тебе это? – срываюсь.

– Я не могу пройти мимо, когда вижу, что человеку нужна помощь.

– У меня всё в порядке!

– Это не так. Пойдём.

Протягивает руку. Открыто улыбается, но я только мотаю головой – не позволю себе быть слабой ещё и перед ним. Все вы одинаковые!

Парень аккуратно берёт мою руку, настолько бережно, что мне становится стыдно от своей реакции на него. Медленно проводит большим пальцем по ладони. Поглаживает, так нежно, что комок подкатывает к горлу.

Когда меня последний раз так трогали?

Когда вообще кто-то дотрагивался до меня не для того, чтобы сделать больно?

– Меня Майк зовут. А тебя?

* * *

– Сандра! Меня зовут Сандра!

Отвечаю в темноту, распахнув глаза от очередного кошмара. Всё хорошо, это всего лишь сон. Тру лицо и лениво смотрю на прикроватные часы.

Два часа ночи.

Решаю спуститься на кухню, выпить воды, а может, даже принять снотворное, потому что после таких моментов мне сложно сразу заснуть. Часто я просто нахожу себе работу, чтобы утомиться и заставить себя вырубиться ещё на пару часов.

Тихо проходя вдоль просторной гостиной, я слышу, что не единственная, кто проснулся среди ночи. На кухне какое-то движение, и горит тусклый свет от ночной подсветки.

– Антон? – едва слышно произношу, застав своего босса в одних боксёрах.

Его крупное атлетическое тело заставляет меня застопориться и подвиснуть на соблазнительных мышцах. Вообще, мозг сейчас работает очень медленно, иначе как объяснить то, что я только спустя минуту понимаю, что он ест торт. И не просто какой-то там торт – он нагло вторгся огромной кондитерской лопаткой в мой подарок для Леона.

– Ты что делаешь? – хриплю, просто обалдевшая от его наглости.

Соколов поднимает на меня свои сонные – или пьяные? – глаза и, удерживая на мне взгляд, остервенело облизывает лопатку.

– Очень вкусно!

Наглецу совсем не стыдно. Моя работа испорчена, а я даже не могу понять причины такого детского поведения.

– Зачем ты это сделал? – испуганно шепчу, подходя ближе, чтобы рассмотреть бисквитные руины, которые устроил Антон на столе. Боже мой, он его что, колотил?

– Он недостоин!

– Кто? Чего недостоин? – Я непонимающе смотрю на своего обезумевшего босса и тянусь, чтобы забрать у него лопатку и отодвинуть торт.

– Этого, – он перекрывает мне путь своей огромной рукой, зачерпывая ещё крема и демонстративно отправляет себе в рот, вымазываясь в воздушную белую массу. – Тебя! Он не достоин тебя! – выпаливает, парализуя затуманенным взглядом.

– Антон, ты несёшь какую-то ерунду… – устало выдыхаю и снова пытаюсь отобрать у него лопатку.

За секунду происходит резкая смена положения, к которой я не готова: он ловит меня в ловушку из своих рельефных рук и пронзает ледяными глазами.

– Он тебе нравится?

– Кто?

– Этот французский пижон, – извергает, будто выплёвывает прогнившую ягоду.

– Я так понимаю, ты о Леоне, и нет, мне он не нравится, – я порываюсь выскользнуть из его пространства.

– А я? – он возвращает меня обратно, и его прикосновения ощущаются как раскалённый металл. Слишком горячо, чтобы выжить.

– Антон, к чему все эти воп…

Внезапный жадный поцелуй заставляет меня заткнуться. Он обрушивается как лавина, которая не оставляет шанса на спасение. Сильная рука хватает меня за талию, вторая впивается в волосы, стягивая их на затылке, горячий язык агрессивно вторгается в мой рот и устанавливает свои правила. Толчок. И Антон всем телом наваливается, припечатывая меня к фасаду холодильника, и я отчётливо ощущаю его твёрдый член, впивающийся мне в живот.

– Я с ума схожу от ревности, Сандра! – почти хнычет в мои губы, давая всего несколько секунд набрать воздуха в лёгкие.

Снова целует. Меняет положение рта, сильнее сжимает ягодицу, а потом… потом просто подхватывает и заставляет обвить его крупное тело ногами. Я поддаюсь, безвольно позволяю себе эту шалость, которая обернётся катастрофой наутро.

Антон отталкивается от фасада и снова ударяет его моим телом, из его горла вырывается нечленораздельное рычание, переходящее в стон. Он как зверь терзает меня, никакой ласки или нежности, всё похоже скорее на наказание, физическую расправу за то, что…

– Он так на тебя смотрел, – произносит Антон сквозь грубые поцелуи моей шеи, – я хотел вырвать ему хребет, когда впервые увидел, как он на тебя слюни пускает!

– Нам нужно остановиться, – молю я, не в силах сама его оттолкнуть.

– Почему ты не позволяешь? – он ещё раз ударяется о бедную дверь, будто пытается проломить её нами. – Я больше не могу, Сандра! – распахивает рубашку и впивается между грудей. – Разве не видишь, как меня ломает рядом с тобой? Чего ты хочешь? – целует в ключицу. – Скажи мне, чего ты хочешь, я всё тебе дам, – стягивает с плеча рубашку. – Я найду твоего урода-бывшего и закопаю его, клянусь, – целует мои шрамы, а я начинаю рыдать.

– Нет, Антон, пожалуйста…

– Чёрт… – тихо шепчет он, пряча лицо в изгиб моей шеи.

Антон ставит меня на землю, но не выпускает из объятий, по-прежнему вжимает лицо в мою кожу, выравнивая дыхание.

– Чёрт, Сандра, прости, – целует в шею. – Прости, я такой придурок, – целует в щёку, в ухо, прижимает всё сильнее, не давая упасть. – Прости, прости, – каждое его слово сопровождается нежным поцелуем, его руки ищут на моём теле безопасное место, поглаживают и снова прижимают к себе, потому что я уже не чувствую земли, ноги подкашиваются, слёзы рвутся наружу.

У меня нет объяснения, почему я плачу, а у него нет причин извиняться, но мы всё понимаем без слов, просто безоговорочно принимаем эмоции друг друга, отдаём то, что можем дать, а не то, что хотим.

Вместе, всё так же переплетёнными телами, мы сползаем на пол. Я опустошённая и эмоционально измотанная расслабляюсь в его объятиях, позволяю видеть себя слабой и безжизненной. Антон облокачивается на стену и притягивает меня к себе спиной, располагая между ног. Он аккуратно высвобождает мои руки из рубашки и начинает нежно целовать мою спину и плечи.

– Расскажи мне… – едва уловимо просит он, пока я с мокрыми от слёз глазами нахожу удобное положение, устраивая голову на его груди.

– Антон, зачем тебе эта сломанная кукла?

– Быть сломанной не значит перестать быть прекрасной.

Изо моей груди вырывается огромный комок воздуха, наполненный болью и облегчением одновременно.

– Когда мамы не стало, моя жизнь превратилась в ад… – начинаю я.