— Ну и не надо! — не расстроилась Дуняша, — главной, мы свою работу сделали и сделали хорошо! А эта Алина Николаевна, хвост свой перед этим нахальным и неблагодарным барчуком распустила, что твой павлин. А что еще от нее ожидать? Рыбак рыбака видит издалека. Благородные, они завсегда тянутся к благородным.

— И в этом ты права, моя верная помощница! Едем домой, надоела мне эта Тверь! — рассмеялся Зубов. В холе гостиницы их ждали. В кресле сидел высокий крепкий мужчина. Человек был одет в дорогой, но старомодный сюртук. Его длинные волосы были абсолютно белыми, а лицо покрывала сеть глубоких морщин. Увидев вошедших молодых людей, он встал и направился прямо к ним навстречу.

— Дуняша, иди собери свои и мои вещи, а я поднимусь чуть позже, — бросил он ей, уже догадываясь кто это мужчина.

— Здравствуй, док, — тихо, но веско произнес гость, присаживаясь протягивая руку, — мне шепнули, что у тебя ко мне послание от Козыря. Я Седой. Хозяин здешних мест. Козырь зря писать не станет. Он просил оберегать тебя, да только я сам к тебе пришел. Как к последней надежде.

Седой дышал тяжело, с хрипом, его пальцы были утолщены на концах, напоминая барабанные палочки, а на шее уродливо выпирала крупная пульсирующая вена.

— Маги Вас лечили? — спросил лекарь.

— Трое столичных магистров мешки золота из меня выкачали, — горько усмехнулся Седой. — Вливали свою силу в грудь. Сперва дышать легче становилось, а через неделю — хуже прежнего. Теперь говорят: «Часы твои сочтены, старик, дух иссыхает». Грудь огнем горит, кашляю кровью, задыхаюсь. Спаси, док. Если вытащишь — вся контрабанда Тверской губернии будет работать на тебя. Любые заграничные ножи, стекла, немецкие микроскопы — всё со склада в Риге доставлю за три дня без всяких пошлин. И ни одна церковная или магическая ищейка к твоим людям на ружейный выстрел не подойдет.

— Идем в мой номер, — сказал Зубов. Они направились в номер, где уже собирала вещи Дуняша.

— Раздевайтесь и садитесь, — предложил лекарь, и вытащив слуховую трубку, подошел к Седому и приставил ее к его спине, приказывая дышать. Внимательно простукав грудную клетку, хирург из будущего быстро поставил диагноз.

— У Вас запущенный гнойный плеврит, — вынес вердикт Зубов. — В полости вокруг легкого скопилось около двух литров гноя. Твои маги вливали энергию, ускоряя воспаление и заставляя гнойник расти. Легкое просто раздавлено. Ещё неделя — и ты бы задохнулся. Магия тут бессильна, здесь нужна простая гидравлика и медицинская механика. Будем делать прокол и дренировать полость. Облегчение почувствуешь через пять минут после начала. Едем к тебе, тут оставаться не будем, тебя кантовать после процедуры будет нельзя.

Сказав Дуняше, что отъезд пока откладывается и чтобы она его ждала в номере, Зубов и Седой вышли из гостиницы. Там их уже ждал экипаж контрабандиста. Они приехали в приличный дом на окраине Твери. Там в доме их встретила женщина средних лет и несколько типичных бандитов.

Операцию провели в спальне Седого под местным кокаиновым наркозом. Зубов точным движением вогнал толстый троакар в межреберное пространство Седого. Когда по резиновой трубке в подставленный таз с шумом хлынула мутная, зеленовато-желтая жидкость, Седой впервые за три года сделал глубокий, полноценный вдох. На его сером лице проступил румянец.

— Ну что, дышишь? — усмехнулся Зубов, фиксируя дренаж.

Седой посмотрел на лекаря с религиозным восторгом, бережно прижимая руку к груди:

— Дышу, Иван Петрович… Господи, дышу! Моё слово кремневое. Твоя больничка ни в чём нужды знать не будет. Всё, что Академия магов и Земство тебе перекроет — я привезу, хоть из-под земли достану. Я твой личный должник!

— Вот и хорошо! Пусть меня отвезут в номер, я возьму, что нужно и вернусь.

В гостинице его встретила взволнованная Дуняша. Услышав, что произошло она уверено сказала, что поедет с ним. На что получил решительный отказ.

— Мыслимое ли дело, чтобы такая красавица поехала в такой вертеп! Да мало ли что им в голову взбредет? Нет, так рисковать тобой я не буду!

— Спасибо, Иван Петрович, Вы так заботитесь обо мне! — покраснела от удовольствия девушка.

— Будь готова, я вернусь и мы сразу уедем! Мне перестала нравится здешняя атмосфера, — и лекарь взяв все необходимое спустился к экипажу. Солнце было в зените, когда Зубов вернулся в дом Седого. В комнате пахло кислым потом и махоркой — контрабандист, вопреки запретам, уже притрагивался к кисету. Трубка дренажа, зафиксированная шелковым швом к коже между ребер, спускалась в мутную бутыль под кроватью. На дне осел густой, похожий на яичный желток осадок. В комнате находился какой-то мужчина.

— Это Федор — местный земский фельдшер, недоучка из отставных ротных каптенармусов, — представил его Седой, — он будет присматривать за мной. Расскажи и объясни ему все.

— Хорошо! Выбрось эту гадость, — Зубов без церемоний вырвал самокрутку из пальцев Седого и швырнул в пепельницу. — Рано еще свои легкие копотью забивать. Ну-ка, подними рубаху.

Седой кряхтя подчинился. Лицо его уже не было серым, как утром, но бледность оставалась мертвенной. Вокруг дренажа кожа припухла и покраснела.

— Болит? — Зубов аккуратно надавил пальцами вокруг раны.

— Саднит, Иван Петрович. Будто спицу раскаленную в бок воткнули, — прохрипел Седой, сдерживая кашель. При каждом полувздохе в резиновой трубке булькало.

— Саднит — значит живой, — отрезал лекарь, доставая из саквояжа стеклянный шприц Жане с массивным поршнем и фаянсовую миску. — Хуже, если бы гнить начал заживо. Жидкость еще идет, но уже чище. Сейчас промывать будем. Держись за спинку стула и не смей дергаться. Позыв на кашель пойдет — терпи.

Зубов набрал в шприц теплый, розоватый раствор марганцовки. Осторожно отсоединил стеклянный переходник трубки и вставил канюлю шприца прямо в дренаж.

— Давай… — тихо скомандовал он сам себе. Поршень пошел вниз. Седой резко втянул воздух через зубы, его пальцы судорожно побелели, вцепившись в дерево.

— Господи… жжет… будто кипяток льешь…

— Терпи. Раствор вымывает хлопья фибрина. Если они забьют трубку — придется резать заново, уже без кокаина, у меня осталась одна ампула, — Зубов хладнокровно потянул поршень обратно. В шприц стала поступать грязная пена с кровянистыми прожилками. Он слил гадость в таз и повторил процедуру.

— Легкое твое в кулак сжато было. Оно сейчас как сухая губка. Чтобы расправилось, трудиться надо. Лекарь вытащил из сумки аппарат Потена — стеклянную банку с двумя трубками и нагнетательным насосом — и поставил на стол бутылку из-под зельтерской воды, в пробку которой была вставлена длинная стеклянная соломинка.

— Видишь воду? — Зубов постучал ногтем по стеклу. — Теперь это твоя главная работа. Каждые два часа садишься и дуешь в эту трубочку. Сильно, со свистом, чтобы вода бурлила.

— Зачем это, Иван Петрович? Силы же нет…

— Насос внутри себя включаешь. Будешь дуть — воздуху деваться некуда, он начнет распирать твое сжатое легкое изнутри. Будешь лениться — ребра срастутся, легкое останется сморщенным обрубком, и до конца дней будешь ходить боком, как побитый пес.

Зубов закрепил чистую повязку, густо смазав кожу вокруг прокола вазелином, чтобы уменьшить мацерацию от вытекающего экссудата.

— По поводу твоего «кремневого слова», — лекарь вытер руки рушником и повернулся к контрабандисту. — Жрать тебе надо. Не трактирные помои, а бульон на жирной говядине, яйца, сливочное масло. Организму белок нужен, ты с этой жидкостью из себя весь его вылил. И пускай твои парни привезут из города рыбий жир. Настоящий, норвежский, в запечатанных темных бутылях. Будешь пить по две столовые ложки. Мерзость редкая, но без нее чахотку не победим. А у тебя это от туберкулеза.

Седой слабо кивнул, бережно опуская рубаху поверх повязки.

— Все сделаю, Иван Петрович. Парни под вечер обернутся. Будет тебе и масло, и жир этот… А у меня внутри… будто просторнее стало. Хрипит только.

— Не мне, а тебе! Хрипит — это легкое о стенки грудной клетки трется. Плевры сухие, смазки нет, — Зубов уложил инструменты в саквояж и защелкнул замок.

— Спи. А я потолкую с фельдшером, — Зубов взял Федора за пуговицу потертого сюртука и отвел в угол, подальше от лишних ушей.

— Слушай меня внимательно, Федор, — негромко, но жестко начал Зубов, — Я уезжаю в Покровск. Дорога тяжелая, вернусь недели через две, не раньше. Контрабандиста оставляю на тебя. Если упустишь Седого — его люди нас обоих в болоте утопят, а если выживет, но останется калекой — нас тоже покалечат. Понял?

Федор испуганно моргнул и часто закивал:

— Понял, Иван Петрович. Все сделаю, как прикажете. Не впервой…

— Не впервой ему, — проворчал Зубов. — Тут тебе не чирьи резать. Слушай инструкции и запоминай, записывать некогда. Вот тебе инструкция по уходу за дренажем. Каждые двенадцать часов будешь менять банку под кроватью. Чисти ее, ошпаривай кипятком. Смотри на жидкость. Сейчас она идет желтая, с хлопьями. Если повалит густой, белый гной с тухлым запахом — дело швах, началась гнилостная инфекция. Тогда немедленно шли за мной гонца в Покровск. Кожу вокруг трубки трижды в день обтирай камфорным спиртом и густо мажь вазелином. Если экссудат разъест бок — швы прорежутся, трубка выскочит, и воздух пойдет прямиком в плевру. Тогда он задохнется за три минуты.

— Все понял, — кивнул Федор, — но давайте я запишу!

— Ладно. Теперь промывание полости, — продолжал лекарь, — Раз в сутки промывай полость через трубку. Раствор делай теплым — чуть выше температуры тела. Холодный вставишь — вызовешь шок и остановку сердца.

— А что за раствор? — спросил фельдшер.

— Состав раствора такой, — пояснил доктор, — берешь сулему в разведении один к тысяче. Набираешь в шприц Жане — я его оставил на столе — и вводишь аккуратно, без давления. Сколько влил — столько должно вылиться обратно в таз. Если ушло внутрь и не возвращается, значит, трубка уперлась в легкое или забилась. Покрути ее бережно вокруг оси, но глубоко не продвигай.

— Почему сулема? Может быть лучше марганцовка? — засомневался Федор.

— Правильный вопрос! — одобрил Зубов, — вижу, что ты не дурак. Почему именно сулема? Сулема (двухлористая ртуть) является самым мощным и надежным бактерицидным средством для борьбы с тяжелым гнойным процессом (эмпиемой). А марганцовка (перманганат калия) куда слабее и быстро инактивируется при контакте с гноем и белком.

Марганцовку нужно разводить «на глаз» до розового цвета прямо перед процедурой, она легко портится на свету. Ты — недоучка, и может ошибиться с концентрацией, например, сделать слишком темную и сжечь плевру. Сулему же в аптеках выдается в строго дозированных разводных таблетках, которые обычно окрашивают в грязный цвет, чтобы не перепутать с сахаром. И эти таблетки разводятся на точный объем воды. Тут не ошибешься. Да я иду на риск, применяя её для промывания огромной полости плевры, так как у Седого запущенный гнойный процесс. Если ты, Федор, плохо промоешь полость или раствор задержится внутри, у Седого начнется ртутное отравление, появится металлический привкус во рту и откажут почки. Поэтому я тебя жестко предупреждаю —«Сколько влил — столько должно вылиться обратно»!

— Все понял, — вспотел от умственного напряжения местный лекарь.

— Это еще не все! Слушай дальше! — продолжал Иван Петрович, — Заставляй его дуть в бутылку. Сам сиди над ним и считай. Десять долгих выдохов через соломинку каждые два часа. Будет орать, что больно — не слушай. Не будет дуть — легкое срастется комком, останется калекой. К вечеру его начнет лихорадить — это нормальная реакция. Давай ему порошки с хинином или салициловую кислоту. Если температура подскочит выше тридцати девяти с половиной — обкладывай мокрыми простынями и оботри уксусом.

Зубов встал и взял саквояж. На пороге он обернулся, сурово глядя на фельдшера из-под бровей произнес:

— И главное, Федор. Никакой махорки. Увижу в комнате дым — лично тебе пальцы дверью прищемлю. Парни Седого сегодня привезут говядину и норвежский рыбий жир. Следи, чтобы он все съедал дочиста. Корми его как на убой. Вопросы есть?

Федор сглотнул слюну, глядя на доктора преданными, но испуганными глазами, и прижал к груди блокнот:

— Никак нет, Иван Петрович. Сулема, бутылка, рыбий жир. Все исполню. Храни вас Бог в дороге.

— Седой! Можно твой экипаж отвезет нас в Павловск? — обратился он к главе криминального мира Твери.

— Конечно! Крюк! — крикнул тот. В комнату зашел звероподобный мужик, — отвезешь Ивана Петровича в Павловск. И смотри у меня, чтобы довез в целости и сохранности!

— Не изволь беспокоится, атаман, все сделаю в лучшем виде! Идемте, барин!

— Спасибо тебе Седой, выздоравливай! До встречи! — Зубов коротко кивнул, вышел на крыльцо и сел в бричку. Крюк взмахнул кнутом, и колеса застучали по неровной мостовой, увозя доктора в гостиницу за Дуняшей, а потом домой, в Павловск.

От Твери до Павловска было около пятидесяти километров. среднем дорога на конном экипаже на такое расстояние километров занимала от четырех до шести часов. Точное время зависело от типа повозки, качества дороги и времени года. Главными факторами скорости являлись следующие. Обычная карета или повозка двигалась со скоростью восемь — десять километров в час. С учетом остановок для отдыха лошадей пятьдесят километров проезжали за пять — шесть часов.

Почтовые кареты, или перекладные, ехали быстрее — десять — двенадцать киллометров в час. На станциях уставших лошадей сразу меняли на свежих. С такой скоростью такое расстояние можно было преодолеть за четыре — четыре с половиной часа.

А одиночный всадник или легкая курьерская тройка без тяжелого груза могли развить скорость до пятнадцати километров в час. В этом случае дорога занимала около трех с половиной часов.

Но были вещи, которые могли сильно задержать экипаж в пути. Так, например, качество дорог, в период осенней или весенней распутицы колеса карет тонули в грязи. Скорость падала до трех — пяти километров в час, а поездка растягивалась на десять — двенадцать часов. А также рельеф и погода. Например, сильный встречный ветер, метель или холмистая местность Тверской губернии прибавляли к общему времени дороги еще один — два часа.

К вечеру они прибыли в Павловск и даже не догадывались о том, какие страшные события их ждут впереди.

Июльский зной стоял над Павловском третью неделю. Небо выцвело до белизны, а воздух над сонной речушкой Павловкой сделался густым и липким, как остывающий сироп. Рыночная площадь дышала запахом перегретого навоза, гниющих овощей и речной тины. В такую сушь прохлада жила только на дне колодцев.

Тяжелая баржа «Святой Николай» причалила у нижней пристани на рассвете, лениво ткнувшись носом в почерневшие сваи. Шкипер Савельев смачно сплюнул в воду и зычно скомандовал разгрузку. Из трюма, согнувшись под тяжестью рогожных кулей с солью, потянулись сезонные рабочие.

Среди них был Митька — беглый бурлак из низовьев Волги. Под Сызранью, где холера уже косила деревни, Митька почувствовал, что в животе завелась какая-то скверная, крутящая пустота. Но парень он был крепкий, двужильный. «Прихворнул с речной сырости, — подумал он тогда, — с кем не бывает?» Смертельного поноса у него не было — так, легкое расстройство, обычная нутряная слабость, которой никто из артели не придал бы значения. Митька исправно тянул лямку, ел хозяйскую кашу и не знал, что в его кишках миллиардами плодится невидимая глазу, изогнутая запятой смерть — холерный вибрион Коха.