Он рассек апоневроз и брюшину. Из раны тут же брызнула темная, скопившаяся в животе кровь вперемешку с кишечным содержимым. Запахло калом и железом. Алина поперхнулась, её лицо стало зеленым, но она сжала зубы и продолжила держать крючки, расширяя операционное поле.

Зубов погрузил руки в брюшную полость. В девятнадцатом веке это посчитали бы святотатством и безумием, но его руки были стерильны. Он начал методично, петля за петлей, перебирать кишечник.

— Так… брыжейка цела… Ага, вот оно.

На тонкой кишке обнаружилось два сквозных отверстия — пуля пробила её навылет. Из дыр сочилась темная жижа. Каждая секунда промедления отравляла организм Козыря.

— Иглу с шелком, живо!

Зубов работал с невероятной скоростью. Используя двухрядный кишечный шов Альберта — технику из своего будущего, — он ювелирно ушивал перфорации. Сначала стягивал слизистую оболочку, затем аккуратно подворачивал и сшивал серозный слой, обеспечивая абсолютную герметичность.

— Пуля… где пуля? — прошептала Алина, завороженно глядя, как стежки лекаря превращают разорванную кишку в аккуратно заштопанную плоть.

— Ищем, — Зубов двинулся дальше, прощупывая подвздошную область. Кончики его пальцев наткнулись на что-то твердое возле подвздошной кости. — Нашел. Застряла в мягких тканях.

Пинцет нырнул вглубь малого таза. Раздался негромкий металлический щелчок, и Зубов извлек деформированный, сплющенный кусок свинца. Он с глухим стуком бросил пулю в металлический лоток.

— Полдела сделано. Теперь самое грязное. Алина Николаевна, сейчас ваша магия может пригодиться, но не для заживления. Сможете согреть и слегка дезинфицировать воду в этом кувшине? Нам нужно промыть брюшную полость.

— Да… да, я попробую, — Алина сосредоточилась. Её ладони окутались мягким зеленоватым свечением. Вода в кувшине едва заметно закипела, очищаясь от бактерий под воздействием направленной воли магички.

Зубов принял кувшин и начал обильно промывать живот Козыря теплым антисептическим раствором, вымывая излившуюся кровь и грязь. Он делал это тщательно, понимая, что малейшая оставшаяся бактерия вызовет смертельный перитонит. На девятнадцатый век надежды не было — антибиотиков еще не существовало.

Убедившись, что все чисто, Зубов установил в нижний угол раны импровизированный дренаж из вываренной резиновой трубки — чтобы уходила лишняя жидкость.

— Зашиваем, — выдохнул он, беря большую иглу.

Послойный шов брюшной стенки занял еще пятнадцать минут. Когда последний узел на коже был завязан, Зубов устало опустил руки. Его фартук был залит кровью, лоб блестел от пота, но глаза горели торжеством хирурга, который только что вырвал человека из лап смерти.

Козырь дышал тяжело, ровно. Пульс на сонной артерии стал более наполненным.

Алина Николаевна обессиленно оперлась о край стола. Она смотрела на Зубова с благоговейным ужасом. В Академии магии их учили, что полостные ранения живота неизлечимы — человека просто оставляли умирать, облегчая боли заклинаниями. А этот земский лекарь, копаясь в чужой крови и грязи, пересобрал человека заново.

— Вы… вы ведь не просто лекарь, Иван Петрович, — тихо сказала Алина, всматриваясь в его жесткое, умудренное лицо. — Ни один врач в мире не умеет так шить внутренности. Кто вы?

Зубов стал мыть руки в тазу с мыльной водой.

— Я тот, кто выполняет свою работу, княжна. Идите к тёте и сидите там очень тихо. Не нужно, чтобы они вас видели. Мало ли что им придет в их бандитские головы увидев такую красавицу как Вы. А мне пора обрадовать наших гостей в коридоре, пока они не разнесли мою амбулаторию, — произнес лекарь.

— Красавицу? — довольно улыбнулась княжна, — не ожидала услышать от Вас комплемент, — и она ушла в комнату к тетушке.

— А за меня Вам, стало быть, не страшно? — обиделась Дуняша.

— Тебя одну я смогу защитить, а вот троих уже вряд ли! И кроме того, ты для них спасительница, вместе со мной! Даже такое зверье, как они, тебя не посмеют тронуть! Ну а если, что у тебя револьвер есть! Их трое, а пуль в нем шесть! — рассмеялся хирург.

В чистой, пахнущей карболкой и йодоформом операционной горела мощная керосиновая лампа с рефлектором, которую зажгла медсестра. На операционном столе лежал бледнолицый, тяжело дышащий Козырь. Вокруг стола снова царил идеальный медицинский порядок, резко нарушенный присутствием бандитов. У дверей, тяжело дыша и пряча револьвер в карман пальто, стоял старший из них. У окна караулил второй бандит, нервно отодвигая занавеску и всматриваясь в ночную улицу. Дуняша убирала окровавленные инструменты в таз.

Зубов тяжело опустил руки в новый таз с сулемой, обеззараживая руки после крови Козыря. Мало ли какой заразой он еще болеет. Его голос дрожал от пережитого напряжения, после первой полостной операции в этом мире:

— Все. Пулю я достал, артерию перевязал, кишечник зашил. Жив ваш Козырь. Теперь забирайте его и уходите! Вы понимаете, что натворили? Ввалиться с оружием в приличную амбулаторию! Если бы на шум прибежали соседи или нагрянул обход околоточного — нас бы всех сейчас везли в арестантское отделение!

Старший сурово ухмыльнулся, но не двинулся с места:

— Не шуми, лекарь, не ори на всю улицу. Не до приличий нам было — Козырь кровью истекал, до малины мы бы его живым не довезли. Хорошо, что твой адрес знали. А насчет полиции не боись: малец на улице караулит, ежели б кто пошел — нам бы знак подали. Сами не дураки под пули лезть.

Хирург вытирая руки полотенцем, указал на спящего Козыря:

— Вы не понимаете. Он под глубоким хлороформным наркозом! Его нельзя сейчас двигать. Перевезете — швы лопнут от тряски в пролетке, и он просто захлебнется собственной кровью по дороге! Ему нужен покой хотя бы на два часа, пока пары хлороформа не выветрятся, и он не придет в сознание.

Бандит у окна нервно обернулся:

— Старшой, бросать его тут надо и уходить! Не ровён час, рассветет, сюда мужичье болезное попрется. Или ищейки из сыскного по следу придут. А то еще хуже, цыгане узнают, где мы! Если они всем табором припрутся не сдюжить нам против них! Нельзя нам тут два часа рассиживать!

Старшой решительно оборвал своего подручного:

— Молчать! Я тебя сам брошу! Козырь кореш мой кровный! Никто не припрется, откуда цыгане узнают? Доктор прав, Козыря я в гробу видеть не хочу, и не позволю! Переждем здесь, — Поворачивается к доктору, он швырнул на хирургический столик толстую пачку денег, — Вот тебе, хозяин, за постой, за страх и за заплатку на Козыре. Тут столько, что ты три таких амбулатории заново откроешь, ежели что. Деньги чистые, крови на них нет!

Иван Петрович брезгливо посмотрел на деньги, но понял, что спорить было бесполезно. и более того, опасно:

— Мне не нужны ваши миллионы, мне нужны чистые руки перед законом! Запирайте двери на засов. Дуняша, оставайся у стола. Следи за его дыханием. Если челюсть западет и начнет хрипеть — выдвигай вперед, как я учил. Будет рвота — сразу поворачивай голову набок, иначе задохнется.

Старшой кивнул Дуняше, и сказал:

— Мы знали твоего батюшку покойного, хороший был человек и лекарь. Нас не бойся, мы тебя не тронем, — затем посмотрел на врача уже с долей уважения:

— А ты хоть и молодой, но барин с характером, лекарь. Другой бы в обморок упал, а ты и пулю вынул, и нас строишь. Не боись, посидим тихо, как мыши в норе. Как только атаман глаза приоткроет и сможет на ногах держаться — мы его под руки и ходу. А ты приготовь какую-нибудь мазь да бинтов в дорогу.

Хирург устало сев на табурет в углу ответил:

— Бинты я дам. И корпию дам. Но помните: если пойдет жар или рана загноится — вызовите меня запиской. А сейчас — гасите лишний свет, не привлекайте внимания к окнам.

Едва забрезжил рассвет сквозь зашторенные окна амбулатории как Козырь начал хрипло стонать и метаться — хлороформ отпустил его, возвращая к суровой реальности свежей раны. Бандиты поняли, что пора уходить, пока город не проснулся. Алина и ее тетушка сидели в послеоперационной палате всю ночь, чтобы их не увидели бандиты.

Козырь открыл мутные, налитые кровью глаза. Его сильно тошнило — классическое последствие тяжелого наркоза. Дуняша ловко подставила таз, а потом вытерла ему губы платком, смоченным в уксусной воде.

Хирург осмотрев рану сказал:

— Швы выдержали. Но ходить сам он не сможет, ноги ватные, голова наверняка кружится. Если упадет — пиши пропало.

Козырь спросила слабым, сорванным голосом:

— Горло… как огнем печет… Где мы?

Старшой наклонился к нему и ответил:

— У лекаря в амбулатории, атаман. Все позади, пулю достали. Сейчас на малину поедем, отлежишься.

— Лекаря отблагодарил? — приспел атаман.

— Конечно, нешто я не понимаю! Через него нам еще много пользы может быть! — кивнул старшой.

— Нужна телега, — сказал лекарь, — на пролетке его не перевезти.

— Сделаем, — кивнул старшой, и послал на улицу одного из бандитов. Тот вернулся через полчаса, кивнув, что все в порядке. Козыря перенесли на носилки, накрыли сюртуком и бандиты вынесли атамана на улицу и аккуратно погрузили его на телегу, в которой было сено, чтобы смягчить тряску на булыжниках мостовой.

— Благодарствую доктор, — сказал Старшой, — дальше наш лекарь за ним присмотрит! Коновал! Он в штаны наложил, когда понял, что там пуля! Первый раз такое вижу, чтобы пулю из брюха вытащили, и человек после этого живой остался! Думаю, Козырь еще зайдет сам, благодарность и почтение Вам, Ваше благородие, выразить. Чай второй раз сегодня родился!

Дуняша передала ему корзинку и с перевязочным материалом и флакончик со спиртом для обработки раны

— А это Козырю сувенир, — и Иван Петрович протянул старшому излеченную револьверную пулю, — говорят если на шее ее носить, вторая пуля мимо пролетит.

— Благодарствуем! Обязательно передам! — кивнул разбойник, и бандиты ушли сопровождая медленно двигающуюся телегу с Козырем.

Когда лекарь с Дуняшей вернулись в дом их встретили Алина Николаевна и ее тетя.

— Ну и страху я натерпелась, — сказала Елизавета Аркадьевна, — а рожи какие у них, настоящие бандиты!

— И я сильно испугалась, — призналась Дуняша, помогая хирургу оттирать инструменты от запекшейся крови. Руки молодой служанки всё ещё заметно дрожали, а зажимы постукивали о край медного таза. — Это Козырь, он тут наиглавнейший разбойник. Его даже полиция опасается! Господи, а если бы он умер? Они бы нас всех убили!

— Не убили, — жестко ответил попаданец, вешая окровавленный фартук на гвоздь. В его голосе не было и тени прежней докторской мягкости — сейчас говорил человек, прошедший через цинизм и жесткость конца двадцатого века. — Если бы я увидел, что ему конец, мы убили их первыми.

— Да нешто бы Вы смогли? — с ужасом спросила девушка, округлив и без того большие глаза. Ей, выросшей в тихой Тверской губернии, было дико слышать такие речи от интеллигентного столичного лекаря.

— Между их жизнями и нашими, я выбираю наши! — усмехнулся хирург, и в этой усмешке проглянул Борис Борисович, знавший цену человеческой шкуре в самые лихие времена. — На них крови море, мир стал бы только лучше без них.

— Тогда зачем Вы его спасли? — надменно спросила тётя Елецкой, Елизавета Аркадьевна.

Она стояла в дверях послеоперационной палаты, бледная, величественная, несмотря на свежий розовый шов во всю щеку. Её аристократическое воспитание бунтовало против того, что благородных дам держат под одной крышей с отребьем, а этот странный земский врач рассуждает о жизнях как заправский палач.

Иван Петрович медленно повернулся к ней. Напряжение, державшее его последние два часа у операционного стола, ушло, оставив лишь бездонную, сильную усталость в глазах.

— Потому, что я врач. А он мой пациент, — твердо произнес лекарь, и этот ответ разом отсек всю его минутную жестокость. — Стоит один раз позволить себе решить, кто должен жить, а кто нет, и на этом карьеру врача можно оставить. Сегодня я выберу смерть для бандита, завтра откажу в помощи вору, а послезавтра решу, что не стоит тратить время на безнадежного ребенка. Мое дело — шить и резать то, что повреждено. Судить его будет Бог. Или прокурор. Но точно не мой скальпель.

В амбулатории повисла тяжелая, звенящая тишина. Алина Николаевна, до этого молча стоявшая за спиной тёти, посмотрела на Зубова совсем другими глазами. В её столичной Академии много говорили о долге, о чести магистров и о служении Короне, но никто и никогда не формулировал суть спасения жизни так просто, страшно и кристально чисто.

— Всем нужно отдохнуть, пока не встало солнце. Потом Ваши Сиятельства смогут поехать домой. Отдыхайте в послеоперационной палате! — произнес хирург, — и ты Дуняша, и я пойду прилягу.

Когда тяжелые шаги Ивана Петровича затихли в коридоре, Алина Николаевна плотно прикрыла дверь палаты. Она повернула массивный ключ в замке, словно это могло отгородить их от пугающих событий нынешней ночи.

Елизавета Аркадьевна сидела на краю узкой госпитальной койки. Её пальцы, украшенные дорогими перстнями, всё ещё нервно подергивали край шерстяного одеяла. На правой щеке женщины белела аккуратная марлевая повязка.

— Алина, это безумие… — тихо, почти беззвучно выдохнула тётя, оглядываясь на бревенчатые стены. — Настоящее безумие. Мы сидели в запертой комнате в Тверской глухомани, за дверью караулили головорезы, а нас лечит… Кем бы он ни был, это не местный лекарь Зубов.

Алина подошла к окну, всматриваясь в предрассветные сумерки города N-ска. Её собственная ладонь до сих пор хранила ощущение странного, холодного покалывания — отголосок того, как она наполняла воду энергией по приказу доктора.

— Я знала прежнего Зубова, тётушка, — медленно произнесла Алина, повернувшись. — Три месяца назад отец вызывал его к захворавшему конюху. Тот Зубов был жалок. От него за версту несло дешёвой сивухой, руки тряслись, а из лечебных средств он знал только касторку и кровопускание. Он едва вязал лыко.

— А этот? — Елизавета Аркадьевна коснулась повязки на лице. — Этот держится как тайный советник. Взгляд — словно он насквозь меня видит, до самых костей. А как он говорил о жизнях? «Между их жизнями и нашими я выбираю наши»… Обычный земский лекарь скорее упал бы на колени перед Козырем или забился под стол от страха.

— Дело не только в характере, — Алина присела на табурет напротив тёти, её голос упал до заговорщицкого шепота. — Тётушка, вы не видели, что он делал там, внутри. Моя магия… Нас пять лет учили в Высшей Академии, что полостное ранение — это приговор. Живот называют «черной дырой» человеческого тела. Если туда попадает металл, ткани начинают гнить, и человек умирает в муках. Архимаги Жизни опускают руки! А он… он залез туда пальцами. Без капли магии.

— Господи помилуй… — Елизавета Аркадьевна перекрестилась.

— Он знал каждое сплетение, каждый сосуд, — глаза Алины лихорадочно блестели. — Он называл это «митозом», «линиями Лангера», «перитонитом». Я никогда не слышала таких слов ни в одном магическом трактате. Он шил разорванную кишку так, словно занимался этим тридцать лет подряд. У него совершенно другие, пугающие знания. Структурированные, холодные, гениальные. Как будто за его спиной стоит целая академия, о которой в нашей Империи никто никогда не слышал.

Тётя нахмурилась, превозмогая кокаиновое онемение, которое постепенно сменялось легкой тянущей болью.

— Ты думаешь, он чернокнижник? Заключил сделку с силами Тьмы, чтобы получить это мастерство? Или в него вселился бес?

— Бесы разрушают и сеют безумие, — покачала головой Алина. — А он созидает. Он вычищал каждую каплю грязи из раны этого разбойника с такой дотошностью, будто от этого зависела его собственная жизнь. И его слова о долге врача… Чернокнижники так не мыслят. Они эгоистичны. А Зубов… он смотрит на магию как на… как на отсталую глупость. Понимаете? Он не боится нашей силы. Он презирает её неэффективность.

Елизавета Аркадьевна замолчала, обдумывая слова племянницы. Свежий шов на её лице практически не болел, и это было лучшим доказательством правоты странного доктора. Каким бы пугающим ни был Иван Петрович, он вернул ей человеческий облик там, где пасовали лучшие столичные целители за тысячи рублей.

— Что ты собираешься делать, Аля? — тихо спросила тётя. — Если губернатор или церковники узнают, какими методами он пользуется… Его же запрут в монастырской тюрьме или обвинят в ереси.

Алина Николаевна поднялась, её подбородок упрямо приподнялся, а в зеленых глазах мелькнула фамильная гордость рода Елецких.

— Я не дам его в обиду. Я останусь здесь, в Павловске, под предлогом заботы о вашем здоровье. И я заставлю его научить меня. Его «чистые руки» и точный расчет в сочетании с моей магией… Тётушка, мы стоим на пороге чего-то невероятного. Этот человек перевернет всю медицину Империи, и я хочу быть рядом, когда это случится.

— Смотри сама девочка моя, и помни! Ты княжна Елецкая! А он пусть и гениальный, но все равно плебей! — строго сказала тетушка.

— Ты это о чем? — покраснела молодая женщина.

— Сама знаешь о чем! Мало тебе столичного князя? Не обожгись снова! И запомни одну истину. Можно стать гениальным врачом, прекрасным хирургом, и все равно остаться простолюдином! А аристократом можно только родиться! У вас не может быть ничего общего! Помни о своем долге и чести!

— Хорошо, тетушка, — ответила княжна, но про себя подумала, — «Это мы еще посмотрим»!

Операция закончилась, но настоящая игра в городе Павловске только начиналась.