Светофор моргнул, черная «Рено» возобновила движение по бульвару Франсуа Распая. Сидевший за рулем Андре Жиро недолюбливал этот маршрут из-за поставленной здесь статуи Бальзака работы Родена, похожей на монстра. Так и кажется, что автор «Человеческой комедии», нахмурившись, гипнотизирует тебя своим испепеляющим оком, прячущимся на дне громадной черной глазницы. К счастью, осталось проехать совсем немножко — на следующем повороте предстоит свернуть на бульвар Эдгара Кине, где и находилась конечная цель этой утренней поездки. Вот и бульвар Кине, аллея, протянувшаяся вдоль его центральной части, что по левую сторону от Жиро, тесно уставлена лотками, с которых продаются овощи и всякая всячина.
По левую сторону от аллеи простиралось вдаль кладбище Монпарнас. По правую, по которой ехал Андре Жиро, выстроилась вереница трех- и четырехэтажных домов, своим неоклассическим стилем подражавших архитектуре 1860-х, когда под руководством барона Османа выполнялась реконструкция Парижа. Оттого-то эти здания, воздвигнутые в начале века, нередко называют «постосмановскими». Изысканная строгость их фасадов сочетала в себе сдержанность и утонченную декоративность, характерную для архитектуры столицы.
В те годы, когда бульвар Эдгара Кине застраивался, он славился богемной атмосферой, так как художники превратили в мастерские десятки здешних квартир. Вечерами в аллее под тенью раскидистых крон звучали веселые голоса гуляк-авангардистов и задорный смех натурщиц. Приятно было думать, что сейчас кто-то из тех живописцев, теперь уже ветхий старец, доживающий свой век в квартирке наверху, смотрит на него из окошка и уносится воспоминаниями в те дни, когда принимал у себя в гостях неукротимого Брака и угощал его рюмочкой, ах, нет, бутылочкой мерло.
Миновав несколько «постосмановских» домов, первые этажи которых заняты магазинчиками и кафешечками, «Рено» притормозила у двухэтажного здания за номером 12, в торжественно-симметричном фасаде которого декоративные элементы барокко эклектично сочетались со строгими линиями неоклассицизма. На этот дом, построенный в 1910 году, было приятно смотреть. Он облицован светлым камнем теплого бежевого оттенка. Первый этаж выделен пятью массивными арочными проемами, в которые погружены высокие, богато украшенные двери цвета насыщенного махагони, с витражными вставками, создававшими ощущение элитарности и защищенности. Арки опирались на пилястры, которые разделяла рельефная кладка, контрастировавшая с гладкой текстурой остального фасада.
Второй этаж оформляли прямоугольные окна в изящных рамах, расположенные на одинаковом расстоянии одно от другого, что придавало фасаду ритмичность. Венчавший здание карниз украшала скромная, без излишеств, лепнина классических мотивов, добавлявшая дому благородства. Но более всего Жиро восхищали два миниатюрных декоративных балкончика над дверями — с черными коваными решетками, орнамент которых был сложен из больших и малых окружностей. Похожие решетки, но меньшей высоты заменяли наружные подоконники.
Статусная постройка — достойный выбор владельца, с деловым визитом к которому направлялся водитель черной «Рено». Андре Жиро покинул салон авто и, приблизившись к двери, нажал кнопку звонка. Изнутри раздались неспешные шаги. Открыла привратница, она же горничная, — немолодая сухопарая женщина с недовольным лицом. Мадам Брийон была одета в неизменное строгое черное платье ниже колен. Жиро привык к тому, что горничные носят округлые кокетливые фартучки с кружевом по краю. На мадам Брийон сиял безукоризненной белизной прямоугольный передник без изысков, почему-то придававший женщине сходство с монахиней.
— Доброе утро, мадам! К мсье Бассу, — сказал Жиро, хотя мог бы не уточнять.
Он частенько появлялся в этом доме, так что горничная прекрасно знала, кто он, тем более знала, к кому идет гость.
Мсье Жиро состоял в руководстве той же компании, что и владелец дома 12 на бульваре Эдгара Кине. И если Жорж Басс занимал должность производственного директора, то Андре Жиро исполнял обязанности председателя. Впрочем, ему в ближайшее время светил председательский пост, едва их новорожденная организация встанет на ноги. Предприятие «Кожема» правительство Франции основало в текущем году, несколько месяцев назад. Необычное название являлось акронимом от «Компаниженераль де матирьер нуклеар» — «Генеральная компания по ядерным материалам».
Натужно вздохнув, привратница молчаливо поджала губы и отступила к стене, в темноту передней, как бы приглашая мсье заходить. Жиро переступил порог, подождал, когда горничная закроет дверь, и направился следом за прямой как палка мадам Брийон к лестнице, ведущей на второй этаж. Поднявшись, женщина постучалась в кабинет хозяина и, не дожидаясь отклика, распахнула дверь.
— Мсье Жиро, мсье Басс! — объявила мадам Брийон, после чего зачем-то вытерла ладони о передник и тяжелым шагом ретировалась, возвращаясь к домашним обязанностям.
В ярко освещенном кабинете за массивным антикварным столом сидел полноватый мужчина лет под пятьдесят, чье имя произносили кто с уважением, кто с легким восхищением, а многие с завистью. Над внешностью Жоржа Басса словно поработал все тот же Огюст Роден, когда ваял Бальзака. На овальном лице грубо выточены широкие скулы, брови нависают над глазами, от крупного прямого носа к губам тянутся глубокие складки, сеть морщин довершает образ. Темные волосы, аккуратно зачесанные назад, открывали высокий лоб. Глубоко посаженные глаза умели слушать не меньше, чем говорить. Во взгляде не было холода или спесивости, присущих властным натурам, — лишь спокойная проницательность человека, который привык разбираться в сути вещей. В чертах лица была заметна усталость, говорившая о бремени ответственности, которое директор крупной компании нес с достоинством. Однако тонкие губы, поджатые, как у его вечно недовольной горничной, обличали властность. Усиливал впечатление четко очерченный подбородок с глубокой ямкой.
Басс уже работал, на нем был темно-синий деловой костюм в тонкую полоску и такой же расцветки галстук. На столе разложен ворох бумаг. Заслышав имя Жиро, директор поднялся и торопливо вышел из-за стола.
— Андре!
— Жорж!
Они обнялись, поочередно прижавшись щекой к щеке вместо дружеского поцелуя.
— Ты отпустил шофера? Разговор будет долгим.
— Сегодня я без шофера.
— Ай-ай! Рискуешь жизнями парижан, Андре, — с шутливым укором произнес Басс, и приятели расхохотались.
В действительности Жиро не было смешно. Он знал, как редко услышишь что-либо веселое из этих уст. Сейчас же друг начал встречу с попытки быть остроумным и забавным, и это настораживало. Видимо, ожидающий их разговор обещает выдаться не только долгим, но и весьма серьезным. Строго говоря, разговоры о делах с Жоржем Бассом всегда серьезны. Этот человек не просто бизнесмен — он лидер, чье слово имеет вес, а решения отличаются дальновидностью. Андре ценил его профессионализм, партнеры уважали за надежность, политики доверяли его авторитету. Именно этим Басс завоевывал почтение окружающих, так что даже недоброжелатели признавали управленческие таланты директора компании «Кожема».
На сей раз предстояло обсудить нечто не просто серьезное, а чрезвычайно серьезное. Жиро догадывался, что речь пойдет о сорвавшейся корейской сделке.
— Могу я что-то предложить? — ладонью указал на буфет хозяин.
— Бокал помероля, будь любезен!
— Отличный выбор, — одобрил Басс. — Нынче мало кто смыслит в хорошей выпивке. Люди слепо следуют за американской модой — французы начинают день с виски. Представь себе, дружище, с виски! Этак и спиться недолго.
Приятели пригубили вино, молча улыбнулись друг другу и некоторое время посидели в комфортной тишине, изредка нарушавшейся возней горничной, хлопотавшей на первом этаже.
— Какие все-таки наглецы эти американцы! — после второго глотка заговорил Басс. — Указывают свободным европейским странам, что надо делать, а сами-то… сами беззастенчиво игнорируют решения мирового сообщества.
— Что позволено Юпитеру, то не позволено быку. Такова их позиция, — откликнулся Жиро.
— Ты же читал в газетах о Родезии? Америка любит вводить санкции против других стран, но когда ООН ввела санкции против родезийского режима, американцы преспокойно нарушают ограничения. Просто наплевали на ООН!
— Да-да. Полное бесстыдство!
— С ядерными материалами та же история. Сами торгуют ими, где вздумается, а другим запрещают. Надо было догадаться, что переговоры с корейцами доставят нам неприятности, — покачал головой Басс. — Следовало обратить внимание на то, что немногим ранее у Сеула зашли в тупик две перспективные сделки. Сначала Канада отказалась продавать Корее исследовательский реактор NRX в 1974 году. Затем зависли переговоры с Бельгией о приобретении завода по производству смешанного уранплутониевого оксидного топлива. Я-то обрадовался шансу обойти конкурентов и предложил Сеулу наш опытный завод по выделению плутония. Конечно, мы догадывались, что причиной тому давление США, но я и не подозревал, что Штаты зайдут так далеко и устроят провокацию, лишь бы помешать нам.
— Ты тысячу раз прав, — возмущенно поддакнул Жиро. — Из-за того инцидента неделю назад Корея оказалась на волосок от войны. О чем думали в Пентагоне, хочу я знать!
— Они опасаются, что появление ядерных технологий у Сеула побудит Пхеньян развернуть собственную ядерную программу и Советы вынуждены будут поддержать соседа. Хотя проблема может быть глубже и сложнее. Помнишь, в июне прошлого года президент Пак заговорил на пресс-конференции о желании обладать ядерным оружием?
— Помню превосходно. Как раз после того, как в апреле сам же ратифицировал Договор о нераспространении ядерного оружия.
— Пак Чон Хи более не делал публичных заявлений такого рода, но французская разведка донесла, что в его планах создание атомной бомбы.
— Невероятно! — изумился Жиро. — Теперь понятна суета американцев.
— Президент Пак знает, что очень нужен Америке для противодействия коммунизму на Корейском полуострове, чем беззастенчиво пользуется, теша свои диктаторские амбиции.
— Вот почему сместить его ЦРУ не решилось и вместо путча организовало тот инцидент на «Мосту Невозврата», — догадался Жиро. — Весьма действенно и наглядно, должен признать, после такой демонстрации Франция была обязана отказаться от сделки.
Басс провел рукой по волосам, обнажив залысины.
— Интересно, как Штаты пронюхали о нашей сделке? — произнес он, не обращаясь к Андре, словно разговаривал сам с собой.
— ЦРУ знает все, — смиренно заметил Жиро. — Зря ты думал, что правительству удастся утаить такой секрет. Уже один факт появления нашей компании в этом году должен был обратить на себя внимание спецслужб всего мира. Ведь во Франции действует Комиссариат по атомной энергии, его достаточно. Нетрудно догадаться, зачем понадобилось создавать «Кожема».
— И что? В этом же году появился «Фраматом», например. Почему бы не присмотреться к нему?
— Не волнуйся, Жорж, к нему американцы тоже присмотрелись. Кроме того, «Фраматом» занимается поставками реакторного оборудования, он менее интересен. Наша «Кожема» единственная, кто отвечает за топливный цикл, включая переработку отработавшего ядерного топлива и экстракцию плутония. Ясно, что в Штатах нашу деятельность изучают под микроскопом. Скажи спасибо, что Америка не устроила теракта на наших заводах, а вместо этого ограничилась корейским тополем.
Басс посуровел и продолжил изменившимся голосом:
— Хочу, чтобы ты был в курсе, Андре. Американцы не ограничились пограничной провокацией в Корее.
Было видно, что он хотел выговориться, но признание давалось ему с трудом.
— Жорж? — Андре взволнованно подался вперед.
— Я получил угрозы…
— Жорж!
— Неявные… скорее, намеки…
— Как это было?
— Помнишь воскресный банкет у Помпиду?
Жорж подразумевал встречу в неформальной обстановке в резиденции бывшего президента Жоржа Помпиду ряда влиятельных персон, которые отвечали за национальный ядерный проект.
— Ты про двадцать второе? — уточнил Жиро.
— Да. На банкете ко мне подошел иностранец. Представился Полом Крэнстоном, техническим консультантом. Я повел себя как осел. Сначала вообще не понял, о чем со мной говорят. Этот Крэнстон… имя наверняка вымышленное… Он ходил кругами. Мне хотелось оборвать разговор и уйти, но тут я понял, что он толкует о передаче технологий. И хотя рассказ американца касался других лиц и других компаний, ситуация один в один совпадала с нашей. Прохвост знал мельчайшие подробности. В общем, в его истории директор, отвечавший за сделку, погиб в автомобильной аварии.
— Боже мой, Жорж! — Андре оцепенел.
Басс, напротив, все больше распалялся:
— Мерзавец скорчил постную мину, а в это время его глаза смеялись. Он угрожал мне прямо в лицо и смеялся! У всех на виду, на таком важном мероприятии! Подонки! Да кем они себя возомнили?! Они еще не знают, с кем связались, Андре. Меня не запугать. Я вхожу в круг самых влиятельных бизнесменов Франции и намерен всем доказать, что «Кожема» будет осуществлять свои операции в любой точке мира, где сочтет нужным. Вопросы национального лидерства моей страны должны решаться в Париже, а не в Вашингтоне.
— Будь осторожен, Жорж, — предупредил Жиро. — Если нарвешься на неприятности, то потянешь за собой всех нас. Меня в том числе.
— Не думал, что ты струсишь.
— Это не трусость, а благоразумие. Я осторожен, друг мой. Но полностью разделяю твою решимость. Пусть сделка с Кореей сорвалась, зато остается Иран. Тегеран не отступит так легко под давлением Штатов. И еще одно, Жорж… В следующий раз, если опять услышишь угрозы, не утаивай. Немедленно сообщай мне.
Глядя на эти неровные голые стены, скудно освещаемые лучами фонариков, и не подумаешь, что перед тобой чудо инженерной мысли. Между тем грандиозный подземный лабиринт, сооруженный американцами из старых самурайских «кротовин», несмотря на кажущуюся примитивность, являлся на удивление продуманным. Богданов впервые обнаружил это, когда выяснил, что по новым тоннелям почти невозможно добраться до центра связи, чужак здесь наверняка заблудится. Напрямую к монастырю Чоннимса вели только три японские ветки. Впоследствии, когда «дончане» изучали чертеж капрала Истленда, всплыл еще один факт в доказательство таланта безвестного военного инженера. Американцы уподобили катакомбы Лернейской гидре из древнегреческих мифов, у которой на месте отрубленной головы вырастали две новые. Аналогично в лабиринте можно было засыпать все выходы на северокорейской земле, однако подземная сеть не погибала, она позволяла прокопать новые выходы в других местах.
Богданов ни секунды не пожалел, что буквально навязался в инструкторы. Корейцы сильны, выносливы и отважны. Некоторые из них явно превосходят по ловкости любого из бойцов группы «Дон», да и вообще любого, кого полковник когда-либо знал. Но опыта и подготовки для определенного рода миссий ребятам катастрофически не хватало. И здесь, в катакомбах, отряд бы себя похоронил. Если бы русский друг вовремя не остановил их…
До бункеров, согласно чертежу пленного капрала, оставалось всего-то метров сто. Впрочем, «всего-то» в узком темном подземелье — это очень и очень солидное расстояние, которое быстро не преодолеть. Здесь стометровки не бегают. И это означало, что, заложив взрывчатку, не припустишь наутек. Нет, обратно придется ползти с той же скоростью, с какой протискивался сюда, прижимаясь к этим грязным стенам.
Грязи никто из отряда не заметил. Не выработана у корейских чекистов та наблюдательность, какой обладал Богданов. Он дал сигнал остановиться и обшарил фонариком стены. Белесые и влажные. Влага в тоннелях повсюду из-за близости подземных вод. Настораживало то, что камень изменил цвет, еще более посерев, и начал блестеть под лучом. Вячеслав Антонович провел ладонью по стене. Она больше не шероховатая, а скользкая и жирная, причем очень мокрая на ощупь. Глина! Белый камень, богатый прослойками гипса, сменился серым камнем с примесью глины. Где-то прямо под ногами бойцов залегает глинистый пласт, служащий «днищем» для водоносного горизонта.
Разумеется, полковник не разбирался в свойствах камней и не мог сказать, например, из какого можно построить дом, из какого наколоть щебня, а из какого изваять Венеру Милосскую. Зато превосходно разбирался в том, где заложить взрывчатку, чтобы она произвела наибольшие разрушения. Если пойти ближе к бункерам и произвести взрыв, то даже здесь, на расстоянии ста метров, отряд не будет в безопасности, так как от сотрясения неустойчивые грунты заскользят по глинистому пласту и обвалятся людям прямо на головы.
— Дальше нельзя, иначе нас на обратном пути завалит, — наполовину жестами, наполовину шепотом объяснил Богданов своим бойцам.
Этот момент был тщательно продуман вчерашним вечером, к величайшему удовольствию Нам Чонхо, который радовался содействию советских специалистов. Само собой, всем хотелось разместить заряды непосредственно под бункерами. Всем, включая Богданова. Но полковник поборол себя и объяснил, что вряд ли трюк сработает без осечек, и предложил заложить взрывчатку на безопасном расстоянии от бункеров, то есть на таком, где сотрясение грунта не засыплет отступающий отряд.
Корейцы не сразу поняли полковника. «Почему не поставить часовой механизм на достаточно длительный срок, чтобы бойцы гарантированно успели покинуть катакомбы?» — принялись они спрашивать. Пришлось объяснять на пальцах:
— Производи мы взрывные работы в шахте, именно так и поступили бы: завели «будильник» на час, на два, на три — на сколько угодно времени — и без лишней спешки и сутолоки покинули бы подземелье. Увы, надолго оставлять бомбу на южнокорейской территории нельзя. Враг знает о захвате шпионской радиостанции, поэтому может патрулировать тоннели. Следовательно, оставленная больше чем на час взрывчатка будет обнаружена и деактивирована противником. Оптимальная задержка — полчаса. Этого срока отряды будут придерживаться с поправкой на условия продвижения в конкретном тоннеле. Ясно, что на каких-то участках катакомб продвигаться сложнее, чем на других. В таких случаях придется вносить коррективы согласно железному принципу «война план покажет».
Жаль, конечно, что к бункеру номер три не удастся подобраться ближе чем на сто метров. Его, скорее всего, вообще не заденет сдвигами грунта. Но это неважно. Главное — тоннель обвалится на территории Южной Кореи и станет непригоден к использованию. Восстановить его не получится, доступ к остальным катакомбам окажется перекрыт на веки вечные.
Каждый из бункеров, по предложению подполковника Нама, получил условный порядковый номер, в зависимости от расположения. К каждому из них была отправлена группа из пяти корейских бойцов, плюс двое русских инструкторов. Богданов и Зуйков выдвинулись к самому восточному из бункеров, обозначенному третьим номером. Средний бункер под номером два достался Дубко и Лепилину; туда же отправился Нам Чонхо. Добрынин и Казанец получили первый номер, располагавшийся западнее прочих.
Смутная тревога не отпускала Богданова. Увидят ли его товарищи признаки опасности под землей? Сумеют ли различить неустойчивость грунта? Хотелось верить, что их опыт и наставления командира помогут им не ошибиться и заложить взрывчатку на относительно стабильном участке тоннеля.
— Сверим часы! — объявил Богданов, сгибая руку в локте.
Светодиодный циферблат «Электроники» показывал, что отряд добирался до этой точки один час десять минут. А ведь поначалу Богданову не понравились эти часы, когда их подарили ему на день рождения. Сам бы он себе такую безделицу не купил. Показывают, который час, только тогда, когда нажмешь на боковую кнопку. Цифры светятся тусклым красным огоньком, так что при ярком солнце ни черта не видно, приходится ладонью закрывать. А если правая рука занята, как прикажете время проверить? Наручные часы следует делать проще и удобнее: повернул запястье, глянул мельком и узнал время.
Однако потом до Вячеслава Антоновича дошло, что подарок по-своему великолепен: ведь часы идеально подходили для оперативной работы ночью. Зажигаются только от нажатия кнопки — значит, берегут батарейку. Светят мягким красноватым светом, который не демаскирует и не режет глаза в темноте. Удачное решение! «Котлы», поди, техотделом КГБ разрабатывались… Вот и сейчас во мраке лабиринта «Электроника» моментально сообщила, «сколько там натикало», а корейцам и Зуйкову пришлось светить себе на запястья фонариками и, щурясь от бликов, выкручивать руки так и эдак, чтобы разглядеть расположение стрелок.
Час десять. Примерно столько же займет обратный путь, как ни старайся. Поставить таймер на час нельзя, на полчаса опасно, так как за 30 минут отряд не отойдет от эпицентра взрыва на более-менее безопасное расстояние. На этот случай полковник предложил отмерять две трети от затраченного времени. От 70 минут две трети составляют минут 45. Стало быть, часовой механизм следует выставить на 45 минут до активации. Покинуть катакомбы за это время отряд не успеет, но успеет добраться до такого участка, где вряд ли обрушится кровля.
— Устанавливаем здесь, — скомандовал полковник в надежде, что за 45 минут южнокорейский патруль не наткнется на их бомбу и не обезвредит ее.
Зуйков опустился на колени и бережно, точно хрустальную вазу, достал из мешка взрывное устройство, затем с такой же осторожностью поставил на пол. Командир и Чон Урам стояли рядом, светя лейтенанту фонариками. Не успел Зуйков активировать часовой механизм, как ему на плечо положил руку один из корейцев, сержант Дон, давший знак замереть и прислушаться.
Вчера на тренировках имя сержанта немало повеселило и русских, и корейцев. Все шутили, что парнишку теперь заберут в СССР, раз уж группа советского спецназа названа в его честь. Дон и сам заливисто смеялся, радуясь, что заполучил в копилку анекдотов хорошую байку, которую теперь будет травить сослуживцам долгие годы, вплоть до выхода в отставку. И Богданов посмеялся, но про себя отметил, что такого бы точно увез в Москву тренером и обратно не выпустил бы. Дон не обладал могучей мускулатурой, как у культуристов, и тем не менее при взгляде на его гибкое, рельефное, полностью свободное от жира тело, походившее на плотный, тугой канат, у многих появлялась зависть.
В настоящий момент круглое лицо сержанта было каменное, как стены тоннеля. Спецназовцы ничего не расслышали, но Богданов доверял развитому корейскому чутью. Пусть в чем-то сотрудники ДГБ немного неопытны, но в целом их подготовка великолепна: они отличные разведчики и отличные бойцы.
Спустя минуту полковник и сам ощутил близкое движение. Не то чтобы услышал, а именно кожей почувствовал по колебаниям воздуха, как невидимый враг крадется по коридору.
Патруль!
Оправдалось предположение о том, что южане (предположительно совместно с американцами) проверяют тоннели на подступах к бункерам в ожидании выброски с территории КНДР.
Любопытно, почему южане спустились под землю, вместо того чтобы организовать засаду внутри бункера? Напрашивался единственно здравый ответ: они опасались, что северяне не пойдут на штурм бункеров, а установят бомбу. По той же причине южане отказались от мин-ловушек. Казалось бы, заминируй тоннели и ни о чем не тревожься. Нет, враг боялся подземных взрывов, желая во что бы то ни стало сохранить катакомбы невредимыми, чтобы продолжать пользоваться ими. Противник до последнего рассчитывал, что северяне просто засыплют входы в подземелье и этим ограничатся, как поступили тридцать лет назад, а лабиринт в итоге останется пригоден для перемещения.
Дон принялся так стремительно жестикулировать, что полковник его не понимал. Впрочем, остальная команда понимала сержанта и начала занимать позиции.
— Нас окружают, спасайте бомбу! — зашептал переводчик.
В предстоящей перестрелке взрывное устройство могло или сдетонировать, или лишиться часового механизма, сделавшись бесполезным. Полковник махнул Зуйкову, чтобы лейтенант забирал взрывчатку и готовился к отступлению.
В этот момент из ближайшего прохода выпрыгнула человекоподобная тень и врезалась в одного из северокорейских бойцов. Следом еще и еще… Казалось, из-за каждого закоулка выскакивали, словно подземные демоны, вражеские боевики. Раздались глухие звуки ударов. В темноте лабиринта завязалась рукопашная.
Нам Чонхо предупреждал, что такая схватка возможна. Перестрелка под землей тактически невыгодна для обеих сторон, потому что половина пуль уйдет в стены, другая половина — в собственных товарищей. Лично Нам атаковал бы противника голыми руками, полагаясь на силу бронированных кулаков. Устроил бы хорошую «заварушку» в тесноте тоннелей, когда бойцы нос к носу с противником и никому и в голову не придет достать пистолет.
Дальше Богданов не успел ни о чем подумать, так как еще одна тень врезалась в него из мрака.
Здесь узко и неудобно, ходить трудно и невозможно проделать ни одного из тех трюков, которые выполнял на экране недавно умерший Брюс Ли. Ни замахнуться, ни подскочить, ни ногой брыкнуть.
Несмотря на это, противник бил. Бил сильно и больно, всегда попадая в цель. Его колени и предплечья работали подобно отлаженному механизму, нанося град ударов по русскому. Невысокий и щуплый, этот враг был смертоносен. Тхэквондо ли он использовал, или ушу, или карате — не разберешь, да оно и неважно — ясно, что американец так драться не сумел бы. Вот о чем предостерегал Нам, когда говорил о мастерстве южан.
Воздух сделался густым и вязким. Пот ручьями заструился по лицу Богданова, заливая глаза. Противник двигался стремительно, максимально используя преимущество в технике боя.
Первый удар в голову пришелся вскользь. Богданов интуитивно раскусил врага и успел поставить блок, но сила удара была такова, что полковника вновь впечатало в стену. Южанин, гибкий и стремительный, словно пантера, готовился к новому серьезному выпаду, пока его колени с невероятной скоростью молотили по корпусу. Эти удары не давали опомниться, мешали сосредоточиться и вынуждали уйти в глухую защиту.
А как тебе наше самбо? Богданов вновь ушел от летящего кулака в голову и нырнул под руку противника. По инерции он схватил южанина за ногу, чтобы бросить через бедро. Увы, в этой тесноте такие размашистые движения неэффективны. Южанин уперся обеими руками в стену, предугадав траекторию движения русского, извернулся и, приземлившись на ноги, тут же снова пошел в наступление, даже не отдышался. Совсем как робот, не ведающий усталости.
Бой продолжался в смертельном танце: молниеносные удары ногами чередовались с точными бросками, подсечками и захватами. Богданов чувствовал, как силы покидают его — еще немного, и он не выдержит натиска.
«Как там Зуйков? Его же по стене размажут!» — мелькнула тревожная мысль, но тут же улетела прочь. Схватка была настолько напряженной, что подумать о чем-то не получалось. Приходилось концентрироваться на движениях противника, которого даже не удавалось рассмотреть.
Угадать его тактику — вот что сейчас требовалось! «По стене размажут…» Точно. В этом и состояла тактика невидимого мастера. Вдавить соперника в камень, оглушить градом ударов коленями и, улучив момент, послать несколько сокрушительных ударов по голове кулаком. В целом невидимка предпочитает очень тесный бой, чтобы не тратить много энергии на удары коленом и самому не врезаться в стену. Как это использовать?
Получив очередной пинок в живот, Богданов подхватил корейца под колено и резко поднял вверх. Разница в массе — главное преимущество. Русский был тяжелее и устойчивее, поэтому мог отшвырнуть от себя врага как щенка.
Трюк сработал. Кореец врезался черепом в потолок и, покачиваясь, отпрянул. Вновь пошел в наступление, но теперь не стал вплотную прижиматься к спецназовцу, решил атаковать наскоками. Этого и ждал Богданов. Запас свободного пространства позволял применять самбо.
Пропустив парочку робких оплеух, полковник легко уклонился от очередного наскока и швырнул корейца лицом о стену, зашел сзади и выполнил удушающий захват, не переставая стучать головой противника по камню. Тот изо всех сил несколько раз ударил Богданова локтем по ребрам, но затем притих и отключился.
Полковник осмотрелся. В свете упавших фонариков метались чьи-то ноги. Он различил силуэт лежащего на спине Зуйкова, которого душили черные, тянувшиеся из темноты руки. Забыв о боли, Богданов подскочил к «невидимке» и нанес апперкот туда, где должна была находиться голова. Попал, но удар вышел слабым, по касательной. Противник отпрянул, затем снова бросился на полковника.
Тут возникшая рядом фигура, используя подсечку, сбила противника с ног. Это же Дон! Что-то сказал и вновь нырнул в темный человеческий клубок. Богданов оттащил в сторону лейтенанта и последовал за Доном, фигуру которого хорошо различал. Вместе они повалили еще одного южанина.
Бой прекратился так же резко, как и начался. Противники разбросаны: кто-то без сознания, кто-то пытается шевелиться, кто-то убит. Из наших серьезно пострадал рядовой Чхангён. Зуйкову досталось прилично, но меньше, обошлось без серьезных травм. Загнанно дыша, Богданов оперся о стену, чувствуя, как адреналин постепенно покидает кровь, и тихо произнес:
— Спасибо, братишка.
Дон молча кивнул в ответ.
Богданов осмотрелся и крикнул:
— Урам! Ты где?
Незаметно он перешел с переводчиком на «ты». Чон Урам появился перед спецназовцем, взъерошенный пуще прежнего.
— Урам, братишка, уводи отряд, уносите раненого, ему нужна срочная помощь. А мы с Зуйковым завершим установку бомбы и догоним вас. Вряд ли сюда придет второй патруль в ближайшее время.
В этот момент вдали что-то громогласно ухнуло. Наверное, такой звук ожидаешь услышать от рыгающего великана. По тоннелю потянуло сквозняком.
Кто-то из товарищей успел выполнить задание…
Столько дней пробежало, а группа «Дон» продолжала составлять детальные отчеты во Второе главное управление и заполнять еще какие-то бумаги, которым Богданов счет потерял. «Для порядку», как с важным видом не уставал повторять Дорохин, воодушевляя товарищей, хоть бюрократическую волокиту и сам не переносил. На сей раз, впрочем, рапортовать наверх было приятно, поскольку операция на «полуострове раздора» прошла превосходно. Все три тоннеля были успешно подорваны на территории Южной Кореи. Уже после отъезда русских корейцы продолжили подземные взрывные работы, полностью ликвидировав лабиринт и все пять выходов из него, о чем поставили в известность советскую сторону.
В ходе операции не погиб ни один «дончанин». Корейский ДГБ потерял из сотрудников только Хон Чхангёна, которому поломанные ребра проткнули плевру, отчего рядовой скончался по пути в госпиталь. Из-за этой смерти Богданов испытывал злость на себя, в то же время осознавая, что в сложившейся ситуации приложил все усилия для спасения раненого. Кстати, Нам Чонхо об этом знал и ни в чем Вячеслава Антоновича не винил, даже наоборот — прощался с ним очень тепло.
Поразительное совпадение: в той подземной схватке полковнику, как впоследствии показал рентген, тоже сломали два ребра. К счастью, переломы оказались не столь серьезными, угрозы для жизни не представляли, что отчасти странно, учитывая, как лихо молотил русского коленями мастер тхэквондо, чьего лица Богданов так и не рассмотрел.
У других тоже без травм не обошлось. Так, Зуйкову разбили нос; плюс лейтенант заработал легкое сотрясение от ударов головой о каменный пол. Дубко, чей отряд тоже нарвался под землей на небольшой патруль, серьезно повредил голеностоп. Суммировав результаты, Лепилин, который — вот везунчик! — в потасовке с «каратистами» лишь кулаки в кровь разбил да локти расцарапал, назвал корейскую операцию «прогулкой ясельной группы». И за длинный язык без костей немедля получил смачную оплеуху от замкомандира. Не хватало еще, чтобы за глаза отряд «Дон» прозвали «ясельной группой»! Юмористы-острословы в КГБ найдутся, так припечатают, что потом не отмоешься.
Отнюдь не обилие затянувшейся бумажной работы тревожило полковника. Спустя месяц, казалось, про Пханмунджом все позабыли. Советские газеты молчали, хранила безмолвие и мировая пресса. В сентябрьском выпуске «Международной панорамы», который Богданов посмотрел, как обычно, с жадным вниманием, тоже ни словом не заикнулись о событиях 18 августа и об Азии в целом: телепередачу почти целиком посвятили Африке, только и разговоров было, что о Намибии, Родезии, ЮАР.
Что же получается? Пхеньян извинился, Сеул проглотил, Вашингтон остался доволен собой? Выходит, что так. О существовании секретного радиоузла в монастыре Чоннимса, уничтоженного группой «Дон», все замешанные страны по неписаному «джентльменскому» кодексу договорились не упоминать в СМИ. На кого спишут свои жертвы американцы и южнокорейцы, неизвестно. Наверное, о погибших скажут, что те столкнулись с нарушителями границы.
По своим каналам Богданов разузнал о прошедших 15 сентября слушаниях в Сенате США, на которых упоминался-таки инцидент на «Мосту Невозврата», но совершенно в неожиданном ключе. Сенаторы возмущались по поводу «преднамеренной попытки Пака заставить Соединенные Штаты вмешаться в возобновление боевых действий между Севером и «Югом», таким образом внезапно переложив вину за провокацию на Южную Корею. Ругают не коммунистов, а почему-то собственную креатуру.
Видимо, время Пак Чон Хи неумолимо истекает. Южнокорейский президент сосредоточил в руках колоссальную власть, чтобы расправляться с неугодными ему людьми. Штаты пять лет сквозь пальцы смотрели на то, как он отправлял в тюрьму сотни людей, а десятки казнил за неосторожное слово. Аресты без ордера и пытки на допросах стали в стране узаконенной нормой. Половина новой конституции, упрочняющей безграничную власть Пака, написана китайскими иероглифами, чтобы народ не смог ее читать и обсуждать. Неутолимое желание развязать войну с северным соседом, чтобы встать во главе объединенной Кореи и тем самым вписать свое имя в анналы, преследует новоиспеченного «азиатского Бонапарта» днем и ночью.
Поддержка недемократического режима сама по себе портит репутацию Штатов, но ради внешнеполитических выгод они неоднократно забывали о репутации. Союз с диктатором страшил их нестабильностью. Америка не знала, каких выходок ждать от безумца и в какие проблемы он втянет ее на следующий день. Терпение Штатов было на исходе, поэтому рано или поздно тиран оступится и они откажутся его поддерживать.
С другой стороны, стоит американским спецслужбам сместить (или ликвидировать) диктатора, как политика США вернется в прежнее русло. Северяне опять окажутся «плохими» и войдут в американские учебники истории в роли зачинщиков провокации в Пханмунджоме.
Как бы то ни было, о войне США против КНДР пока никто не помышлял, напротив, в Сенате раздавались громкие призывы к выводу американских войск из Южной Кореи.
Приятное известие. И все же затишье вокруг «инцидента с топором» смущало. Инстинкт побуждал полковника КГБ рыть глубже, как бы странно ни звучали эти слова после спуска в катакомбы.
К слову о катакомбах. Подполковник Нам сообщил, что ДГБ переворошил старые карты и документы-первоисточники в корейских архивах и даже в музеях, выяснив, что других подземных коммуникаций японская армия в районе 38-й параллели не сооружала. Вряд ли корейцы что-то упустили. И дело тут вовсе не в их природной дотошности, хотя ее тоже нельзя сбрасывать со счетов. Дело в том, что на полуострове проходили последние бои Страны восходящего солнца, поэтому японцам некогда и негде было возводить мощные укрепрайоны и прокладывать подземные коммуникации.
Те катакомбы, начинающиеся у деревеньки Саши, были единственными в центре полуострова. По-хорошему, их бы сохранить для потомков, открыть для посещения и водить туда экскурсии, чтобы поведать о славной странице в истории Кореи. Возможно, так оно и было бы, если бы лабиринт не пересекала злополучная параллель. Но «линия слез», как назвал ее переводчик, не позволила катакомбам превратиться в памятник войны. Как Франкенштейн из книги ужасов воскресил мертвое тело, так Центральная разведка США вернула заброшенные тоннели и заставила их вновь работать на войну и разрушение.
Попытки Богданова расспросить о французской сделке, о которой мимоходом заикнулся Нам Чонхо, наталкивались на глухую стену, пока, наконец, кое-кто из руководства прямым текстом не запретил копать в этом направлении. Видимо, президент Пак надумал купить у французов нечто очень и очень серьезное. Причем, похоже, эта сделка никак не связана с инцидентом в Пханмунджоме. По крайней мере, Богданов такой связи не усмотрел, отчего подчинился приказу и расспросы прекратил.
В голове крутился последний разговор с Чон Урамом. Вихрастый показал себя не только хорошим переводчиком, но и хорошим бойцом. Напоследок он сказал русским друзьям:
— Когда вы только прилетели в Пхеньян, мне припомнился роман Жюля Верна «Дети капитана Гранта». Сейчас, когда вы покидаете мою страну, я вспоминаю другую книгу этого писателя — «Путешествие к центру Земли». Ну, вы поняли. Это потому, что мы спускались в катакомбы. Удивительное совпадение, правда? Как думаешь, товарищ Богданов, что оно значит?
Ответа у полковника не нашлось. Командир «Дона» отделался улыбкой.
А еще запомнилось прощание с подполковником. В день отлета «дончан» Нам Чонхо был по-прежнему сух, сдержан, немногословен. Только глаза говорили о его безмерной благодарности. «Человек из сверхтвердого сплава, — поражался Богданов. — Из сплава, еще не созданного металлургами и существующего лишь в книжках фантастов».
— Я очень надеюсь, что помог вам, — ровным тоном сказал Нам, и в его черных глазах на секунду вспыхнул огонь.
— Очень помогли, не сомневайтесь, — за всех ответил Дорохин.
— Я старался все делать по правилам, — теперь уже с грустью в глазах произнес кореец.
В такой форме он извинился перед русским товарищем за невольные утайки и недомолвки. Богданов все понимал, поэтому примирительно сказал:
— Вы все сделали правильно. И по правилам.
— Правила служат человеку, а не человек правилам, — подвел итог подполковник и взял под козырек.
Какие сильные и верные слова! Такие могли родиться только в благородной душе. Подполковник Богданову понравился, однако Вячеслав Антонович надеялся никогда больше не увидеть Нама. Потому что знал: если увидит, значит, на полуострове новый конфликт. И, вероятно, конфликт гораздо более тяжелый — такой, в котором страдают невинные люди, а пули останавливают храбрые сердца солдат. Нет, полковник не хотел возвращаться туда. Пусть лучше эта страна и ее дети живут в мире!
Мир нужен каждой стране.