Последствия удара были не такими, как того ожидала Кейта. Не было ни взрыва света, ни ощущения божественной силы, лишь тупая пронзающая боль, вытеснившая из легких весь воздух. Кейта медленно посмотрела вниз. Сияющий кинжал, который еще мгновение назад был в руке Эрлика, теперь торчал из ее груди. Он сделал это! Владыка Тьмы нанес удар сам! Ее план… сработал?

Эрлик, тем временем, торжествовал. Он смотрел на девушку, на ее широко раскрытые от шока и боли глаза, и наслаждался моментом. Теперь он окончательно победил, он вонзил в дитя Тэнгри оружие, которая она своими же руками ему и отдала! Какая ирония, какая сладость… но что-то в этом всем было не так. Эрлик ожидал, что почувствует всплеск ее божественной сути, которую он должен был поглотить через клинок. Но ничего не происходило. Что-то пошло не так! Эрлик с удивлением посмотрел на свою руку, которой он держал клинок, пронзивший Дочь Леса. Его пальцы были в чем-то черном, похожем на сажу. Зрачки злого духа, его черные бездонные колодцы, сузились до точек. Этой сажи не было на рукояти, она просочилась изнутри кинжала, когда тот вошел в ее тело! Дитя Тэнгри обманула его! В тот миг, когда он коснулся клинка, Кейта тут же высвободила мощь перекованного клинка. Но эта сила не даровала Эрлику власть, наоборот, она его практически уничтожила. Владыка Тьмы самонадеянно попался в эту, такую простую и гениальную в своем безумии, ловушку.

Кейта рухнула на землю, как подкошенная ива, беспомощно хватаясь за рукоять кинжала, торчащего из ее груди. Это было совсем не так, как в том видении, что показала ей Великая Мать. Не было никакого золотого света или радужного сияния. Была лишь густая алая кровь, которая предательски быстро пропитывала ее одежду, покидала ее слабеющее тело, лишая последних сил. Мир вокруг девушки начал меркнуть, сужаясь до одной-единственной, пульсирующей точки боли.

Нечеловеческий, полный ярости и боли вопль Эрлика заставил всех на поле боя замереть. Битва остановилась. Все, и живые, и мертвые, обернулись. Алтан, стоявший в кругу своих шаманов, приоткрыл рот от удивления и ужаса. Он мог ожидать от своей дочери чего угодно — смелости, безрассудства, хитрости, но такого…

— Она… — прошептал Торвальд, стоявший рядом.

— Кыыс победила его, — дрожащими губами вынес свой вердикт Алтан. Он смотрел не на бьющегося в агонии Эрлика, а на свою дочь. На свою маленькую девочку, лежащую в луже собственной крови. К ней, обезумев от ужаса, уже бежал Инсин. Эрлик в теле Хулана сорвал с себя верхнюю одежду и с ужасом провел рукой по своей шее. Иглы! Мелкие, почти невидимые, те самые шаманские, бесполезные игрушки! Но они были не на нем, они словно были внутри него, и были сделаны из чистого обжигающего света, который сейчас, когда его защита была разрушена изнутри, впивались в его демоническую сущность, пригвождая ее к этой смертной, разрушающейся оболочке хана. Когда? И как⁈ Как только эта девчонка умудрилась всадить эти иглы? В момент удара или еще раньше? Боль была такой сильной и всепроникающей, что Эрлик понял — теперь все было серьезно. Он совершил глупейшую, роковую ошибку, воспользовался орудием света, думая, что это орудие тьмы. И он, в лице человека, который заключил с ним договор, хана Хулана, собственноручно завершил этот договор, пронзив сердце той, что была связана с ним кровью и пророчеством. Владыка Тьмы сам, своими руками, разрушил свой якорь, загнал себя в ловушку, из которой больше не мог выбраться. Его сущность была заперта в умирающем теле хана, пронзенная иглами света, а его сила и связь с Нижним миром, с каждой секундой слабела. Эрлик был богом, а теперь он был просто умирающим, запертым в клетке из плоти. И от этого он был в бессильной, поглощающей его ярости.

Но самой высшей и горькой иронией момента, последней насмешкой судьбы над поверженным божеством, было то, что на него никто даже не обращал внимания. На него, на Эрлика, Владыку Тьмы, повелителя миров, который корчился на земле в агонии, пытаясь вырвать из своей сущности жгучие иглы света, никто не смотрел! Вся эта армия, живых и мертвых, все эти герои и злодеи, они забыли о нем. Все собрались в другом месте, вокруг маленькой, неподвижной фигурки, лежащей на земле. Отчаяние этого мира сконцентрировалось в этой одной точке. Около девушки, жизнь в которой, как пламя догорающей свечи, едва ли уже теплилась.

Инсин стоял на коленях рядом с Кейтой, держа ее холодеющую руку в своих. Он смотрел на лицо девушки, на котором уже проступала восковая, смертельная бледность. На ее губы, с которых сорвался едва слышный вздох. На рваную рану, из которой уходила ее жизнь, окрашивая землю в цвет заката.

— Нет… — шептал он, качая головой. — Нет, нет, нет…

Холодные, уже почти безжизненные пальчики Кейты едва заметно сжались в его руке.

— Ин… синим…

Шепот стелет с ее губ, как последний, самый легкий осенний лист. «Мой Инсин». Юноша не верил своим глазам. Он уперся взглядом в кровоточащую рану, и его тело трясло от страха. Так, как не трясло ни в одной битве, ни перед лицом любого демона.

— Да сделайте же что-нибудь! — внезапно закричал Инсин, поднимая свое искаженное отчаянием лицо на Алтана, который стоял рядом, как каменное изваяние. — Вы… вы же великий вождь! Величайший шаман! Сделайте же что-нибудь! Исцелите свою дочь!

Степной воин снова склонился над девушкой, прижимая ее руку к своей щеке, пытаясь согреть ее своим теплом.

— Кейтам… — шептал юноша, скупые мужские слезы капали на бледное лицо шаманки. — Медвежонок мой… все будет хорошо, слышишь? Все хорошо, любимая… только держись, пожалуйста, держись… не оставляй меня…

К этому моменту к месту трагедии начали подтягиваться остальные. Те, кто сражался у Черного Перевала. Их битва была окончена, они победили армию оживших мертвецов, защитили лагерь клана Белого Сокола! Первым, размахивая своим окровавленным батасом, на поляну выбежал Саян. Шаман был весь в черной крови и какой-то мерзкой жиже, но на его лице была широкая торжествующая улыбка.

— Мы их сделали! — радостно заорал юноша, не сразу разобрав, что происходит. — Всех их завалили! Кейта, Инсин! Мы…

Саян замолчал на полуслове, улыбка спешно сползла с его лица. Его меч с глухим стуком выпал из ослабевшей руки. Юноша увидел толпу, молча стоящую кругом. Увидел Инсина, стоящего на коленях. И увидел то, на что тот смотрел… свою лучшую подругу, свою любимую сестру, лежащую на земле, с зияющей раной в груди. Саян замер в онемении. Мир, который еще секунду назад был полон радости победы, рухнул, разлетевшись на миллион режущих душу осколков. За ним на поляну выходили остальные — Арслан, воины Сокола. Лина, и каждый, увидев эту картину, застывал, как громом пораженный.

Кейта уже почти ничего не чувствовала. Боль уходила, сменяясь холодом и спокойствием. Она видела над собой лицо Инсина, прекрасное, любимое и заплаканное лицо. Ей хотелось улыбнуться ему, сказать, что все хорошо, что так и должно было быть. Что это и есть ее победа. Но у Кейты уже не было сил. Удаганка сделала последний, тихий, едва заметный вздох, и ее глаза, синие, как лесные озера, закрылись. В этот самый момент по всему лесу, по всей земле, до самых дальних ее уголков, пронесся беззвучный, исполненный материнской скорби, крик. Крик самой Великой Матери, который никто не услышал ушами, но почувствовал каждой клеточкой своего существа, прокатился по миру, и все замерло. Ветер, до этого качавший верхушки деревьев, стих. Птицы, кружившие в небе, застыли на месте, словно вплетенные в невидимую паутину. Даже абаасы, все еще копошившиеся на поле боя, испуганно замерли, а затем, как тараканы, бросились врассыпную, прячась в свои черные норы.

Все в один момент почувствовали присутствие. Нечто огромное, древнее и могущественное, обратило свой взор на эту маленькую, залитую кровью поляну. Отовсюду, из самой глухой лесной чащи, начали выходить звери, они шли беззвучно, как тени. Огромные медведи, стаи волков, осторожные рыси, пугливые олени. Они выходили на край поляны и останавливались, образуя живое кольцо. Они смотрели на свою угасающую искорку, на погибающее дитя Тэнгри. В небе, слетаясь со всех сторон, собрались птицы, они кружили над поляной, и их безмолвный хоровод был похож на погребальный ритуал. И наконец, из самой густой, самой древней части леса, вышел сияющий исполинский олень.

Сначала появился мягкий золотой свет, который словно исходил из самого сердца леса, разгоняя сумерки и тени. А затем из этого света, грациозно и величественно, шагнуло существо невозможной красоты. Шерсть оленя, сотканная из чистого лунного света, переливалась всеми цветами радуги. Рога, похожие на ветви мирового древа, были украшены живыми, светящимися цветами, а бездонные золотые глаза смотрели на мир с мудростью и скорбью всех матерей, когда-либо терявших своих детей. Великая Мать Тэнгри снизошла в Средний мир во плоти.

Для шаманов, тех, кто понимал законы мироздания, это был немыслимый катаклизм. Старые удаганки, стоявшие в толпе, ахнули, прижимая руки к губам и испуганно перешептываясь.

— Она здесь… Сама…

— Такого не было со времен Айана…

— Границы миров сейчас падут…

— Это конец… или начало?..

Несмотря на свой благоговейный ужас, никто не мог устоять. Все, от могучего вождя Алтана до закаленных в боях степняках, как один, медленно, почти инстинктивно, опустились на одно колено. Они склонили головы перед своей создательницей, перед воплощением самой Жизни. Лишь один остался стоять на коленях не по ее воле. Инсин не видел Великую Мать, не чувствовал ее величия. Он видел лишь свою Кейту, и юноша, рыдая, не отрывал взгляда от ее угасающего лица. А божество, в своем сияющем обличии, чинно и неспешно, как сама судьба, шествовало по поляне. Трава расцветала под ее копытами, раненые люди, стонавшие на земле, затихали, чувствуя, как боль отступает. Тэнгри шла прямиком к ним, к окровавленному телу своей дочери и к рыдающему над ней смертному юноше.

Подойдя совсем близко, олень остановился, и медленно, с бесконечной материнской нежностью, опустил свою сияющую голову. Он коснулся своим теплым носом сначала холодной щеки Кейты, а затем склоненной головы Инсина. Все увидели, как в ее огромных золотых глазах, отражавших всю боль и всю любовь этого мира, застыла и медленно, словно капля расплавленного золота, скатилась горячая слеза. Оставив свою сияющую слезу на холодной щеке дочери, Тэнгри медленно подняла голову. Ее взгляд, полный скорби, переместился. Она перевела его на другую фигуру, корчившуюся на земле в нескольких десятках шагов от них. Эрлик все еще был в теле хана Хулана, но теперь это тело было лишь искаженной, изуродованной оболочкой. Магия игл Алтана и обратный удар от сияющего кинжала сделали свое дело. Темная энергия стремительно покидала его, но бессмертный дух Владыки Тьмы был заперт внутри умирающей смертной плоти. Он не мог покинуть это тело, но и умереть, как простой смертный, тоже не мог. Он был пойман в ловушку из плоти и крови своего слуги.

Почувствовав на себе этот взгляд, тяжелый, как само мироздание, Эрлик прекратил свои бессмысленные конвульсии. Он с трудом поднял голову, и из его рта, вместе с черной кровью вырвался булькающий смех. Хозяин Нижнего мира поднял свои глаза, полные безумной ненависти, и посмотрел на Тэнгри.

— Что, пришла полюбоваться на свой триумф? Ненавидишь меня? Презираешь? Правильно, так и нужно! Ненавидь! — Эрлик попытался приподняться на локтях, его лицо исказила гримаса ярости. — Давай же! Чего ты ждешь⁈ Закончи это! Поглоти меня! Раз уж мне не удалось сделать это с тобой, так сделай это со мной, Тэнгри! Забери мою тьму! Докажи, что твой свет сильнее!

Он провоцировал ее, жаждал битвы, даже сейчас, побежденный и униженный, Эрлик хотел уйти в битве, а не гнить в этой смертной оболочке. Но в золотых бездонных глазах Великой Матери не было ненависти, гнева, презрения или триумфа. Божество, сотворенное из абсолютной любви и жизни, просто не было способно на такие эмоции. В ее глазах была лишь скорбь и жалость. А еще выбор. Тэнгри смотрела на него, на своего вечного антипода, на свою тень, и в ее божественном, непостижимом для смертных разуме, рождалось решение. Эрлик, который знал ее лучше, чем кто-либо другой, который был ее второй, темной половиной, почувствовал это. Увидел это решение в ее глазах. И Владыка Тьмы всполошился еще больше, чем от любой атаки. Настоящая паника, впервые за тысячи лет его существования, охватила его.

— Нет, — прошептал Эрлик голосом, полным ужаса. — Нет! Даже не думай!

Хозяин Нижнего мира попытался отползти, убраться подальше от ее всепрощающего и всепонимающего взгляда.

— Я запрещаю тебе! Даже не смей! Ты не можешь! Если ты исчезнешь… если ты нарушишь баланс… то исчезну и я! Мы связаны, без света не будет и тьмы! Безмозглое ты, наивное, глупое божество!

Вместо крика победителя раздавался испуганный вопль того, кто понял, что его враг собирается не просто выиграть партию, а сломать саму шахматную доску. Тэнгри же вообще не слушала его. Богиня снова опустила свою сияющую голову, но на этот раз — к груди своей дочери. К тому месту, где в ее сердце торчал радужный, перекованный клинок, соединивший в себе и свет, и тьму. Взгляд Тэнгри был глубже любого океана, в нем отражалась вековая усталость. Она видела все, каждый цикл, каждую войну. Каждого дитя Тэнгри, каждого героя и жертву, принесенную на алтарь света. И она устала. Пора было прекратить этот бесконечный кровавый круг страданий ее детей, этих глупых, героических и бессмысленных смертей во имя света. Тэнгри смотрела на бездыханное тело своей дочери, на ее чистое, прекрасное лицо, и понимала: пока существует она, Великая Мать, абсолютный Свет, всегда будет существовать и он, Эрлик, абсолютная Тьма. Их вечная борьба и противостояние — вот что было истинным проклятием этого мира. Они были двумя полюсами магнита, которые порождали все напряжение, всю боль, все войны. И если убрать один полюс… если не будет ни представителя абсолютного света, ни представителя абсолютной тьмы, то и вечная изматывающая борьба в Среднем мире просто схлопнется за ненадобностью.

Алтан, стоявший на коленях, смотрел на Великую Мать, и его сердце шамана, чувствующее потоки мироздания, похолодело от ужаса. Он поразился еще больше. Верховный шаман понял, что задумало божество. Тэнгри хотела исчезнуть, уйти из бытия. Это было немыслимо и нарушало все законы, но в этом была своя высшая логика. Она собиралась нарушить мировое равновесие, одна из чаш весов собиралась просто убрать себя. И тогда «весы» вселенной, стремясь к гармонии, немедленно примутся за уравновешение сил. А значит, если исчезнет абсолютный свет, то для равновесия должна будет исчезнуть и абсолютная тьма. Эрлик-хан будет не просто побежден, он будет уничтожен самим мирозданием, как аномалия, как ошибка в расчетах. И это могло спасти Кейту. Алтан смотрел на свою дочь, его мозг лихорадочно работал. Если Тэнгри исчезнет, то ее божественная искра, заключенная в теле Кейты, больше не будет связана с источником, она останется в ней. Но она изменится, перестанет быть божественной силой, станет просто… светом. Чистым, концентрированным светом самой жизни, без примеси божественности. Это могло сделать Кейту Хранителем, тем самым, о котором лишь шепотом слагали легенды в самых древних олонхо. Тем, кто приходит в мир в самом конце времен. Не богом, не человеком, а чем-то средним. Тем, кто не будет иметь божественной, меняющей мир силы, но будет обладать всем накопленным светом, всей мудростью и любовью Великой Матери. И станет не правителем, а духовным владыкой всего леса, и, возможно, всего мира.

Но цена за это была чудовищной. Если Тэнгри исчезнет, а Эрлик будет стерт, то мир лишится своей божественности. Пропадут не только они, пропадет и все, что было с ними связано. Пропадут духи-иччи, эти маленькие и добрые огоньки, что жили в каждом ручье и дереве, так как они были лишь отражением света Великой Матери. Пропадут и абаасы, мелкие демоны, так как они были лишь осколками тьмы Хозяина Нижнего мира. Они не исчезнут совсем, но вернутся туда, откуда пришли — в саму ткань мироздания, в первозданный хаос. Простые смертные лишатся возможности общаться с ними. Шаманы потеряют свою силу, ведающие перестанут видеть вещие сны. Мир станет… обычным, лишенным своей магии, волшебства и своей тайны. Это был конец целой эпохи, конец мира, каким они его знали. И рождение нового мира, в котором люди останутся один на один со своими собственными сердцами, в которых, как они теперь знали, могли жить и свет, и тьма.

Алтан продолжал смотреть на Тэнгри, и он, великий шаман, впервые в жизни не знал, молиться ему или проклинать. Потому что он понимал: это единственный выход. Жестокий, окончательный, но единственный. И вождь шаманского племени молча, со слезами на глазах, склонил свою седую голову, принимая великое и самое страшное решение Великой Тэнгри. Решение матери, которая, чтобы спасти своего ребенка, готова была сжечь всю вселенную и саму себя.

Клинок, торчавший из груди Кейты, внезапно завибрировал. По нему пробежала яркая вспышка света, а затем он с тихим хрустальным звоном треснул и рассыпался на мириады сияющих осколков, которые, словно светлячки, покружились в воздухе и растаяли, не коснувшись земли. Оружие, бывшее ключом ко всему, исполнило свое предназначение и исчезло. Великая Мать Тэнгри, медленно, с невыразимой, божественной грацией, опустилась на землю. Сияющий олень улегся рядом со своей мертвой дочерью, положив голову ей на грудь, прямо на рану, из которой уже перестала течь кровь, и прикрыл свои глаза, полные вселенской любви и скорби.

— Нет! Стой, глупая тварь! — крик Эрлика был полон первобытного ужаса. — Ты не посмеешь! Не смей, кому говорю!

Владыка Тьмы пытался подняться, чтобы хоть как-то остановить Тэнгри, прервать этот безмолвный ритуал самоуничтожения, но он был абсолютно бессилен. Иглы света в его сущности и умирающее тело хана держали злого духа крепче любых цепей. Ему оставалось лишь продолжать сыпать проклятиями.

— Я вернусь! — ревел Эрлик, его голос разносился над застывшим полем боя. — Слышишь⁈ Ты можешь исчезнуть, но я вечен! Пока в сердцах этих жалких людей живет хоть капля зависти, хоть искра жадности, хоть тень страха, я буду жить! Тьма в их сердцах все равно породит меня снова! Она никогда не сможет пропасть окончательно!

Инсин, все это время стоявший на коленях и не отпускавший руки Кейты, приподнял голову. Он увидел, как светоносная фигура Великой Матери начала растворяться. Ее свет, до этого яркий, но сконцентрированный, начал растекаться, превращаясь в золотистую теплую дымку, которая окутывала все и всех. Ее свет не гас, он высвобождался. И в тот же миг юноша ощутил такой невероятный, безусловный прилив любви, какого он не испытывал никогда в жизни. Это была не любовь к женщине, не любовь к семье, а вселенская любовь ко всему сущему. К каждому листочку, к каждому камню, каждому живому и даже мертвому существу на этой поляне. Она текла сквозь степного воина, наполняя каждую клеточку его тела, смывая всю боль, ненависть и страх. Это было прощание Великой Тэнгри, ее последний дар.

С каким-то новым, светлым спокойствием, Инсин прижал бездыханное, но уже не такое холодное, тело Кейты еще ближе к себе. Юноша уткнулся носом в ее темные, пахнущие лесом, волосы. В какой-то момент все исчезло. Золотое сияние, заполнившее все вокруг, на мгновение стало ослепительным, а затем резко втянулось в одну-единственную точку — в тело девушки, лежавшей у него на руках. И в наступившей оглушительной тишине пропало все: и сияющий олень, и огромные, черные рвы, из которых лезли абаасы, затянувшись, словно их никогда и не было. И едкая темная дымка, вившаяся над опустевшим телом Хулана с тихим шипением рассеялась, оставив после себя лишь мертвое тело.

Мир, казалось, замер. А затем, в этой абсолютной тишине, Инсин услышал тихий стук. Сначала он подумал, что это стук его собственного, обезумевшего сердца.

Тук… тук…

Степной воин затаил дыхание, прислушиваясь.

Тук-тук.

Хрупкое, едва ощутимое, но живое сердцебиение. Оно шло не от него, а оттуда, где только что на груди Кейты была смертельная рана. Сердце Тэнгри, отдавшее всю свою любовь, всю свою суть и свою жизнь, теперь билось в груди ее дочери. Тишина, повисшая над поляной, была первозданной. Такой тишины, наверное, не было со времен сотворения мира. И в какой-то момент ее нарушил старческий, полный благоговейного трепета, голос.

— Вот и сбылось пророчество.

Все обернулись. Старый Эрдэни медленно, опираясь на свой посох, поднимался с колен. Он смотрел не на тело мертвого степного хана, не на исцеленную, затянувшуюся землю, а на Инсина и на Кейту, лежавшую у него на руках. И ведь действительно, все произошло ровно так, как и предсказывалось. В искаженном, лживом варианте, что нашептывал им Эрлик: «Один из них должен умереть, чтобы другой мог жить». И Тэнгри, Великая Мать, умерла. Исчезла, чтобы ее дочь, Кейта, и все остальные ее дети, могли жить. И в истинном, древнем варианте, что прочел сам Эрдэни: «Старый мир должен умереть, чтобы они оба могли жить». Так и вышло, ведь старый мир богов и демонов, мир магии и духов, только что умер у них на глазах. Переродился, чтобы они все могли начать жить в новом, в своем собственном. Пророчество величественно исполнилось во всех своих смыслах.

Саян, который до этого стоял, как вкопанный, ошеломленный всем произошедшим, наконец, очнулся. Он, спотыкаясь, подбежал и рухнул на колени с другой стороны от Кейты. Юноша смотрел на ее бледное, умиротворенное лицо, на котором уже не было и тени боли. Кейта была похожа не на мертвую, а на уснувшую.

— Она… — начал шаман, и его голос сорвался из-за возникшего в горле кома. Саян протянул было руку, чтобы коснуться девушки, но не посмел. В этот момент его взгляд встретился со взглядом Инсина. В медовых глазах степного воина Саян увидел нечто, чего не видели остальные. Не горе, а изумление, и тихую, невозможную надежду. Инсин смотрел прямо на него, и чуть заметно, почти неощутимо, кивнул, после чего приложил палец к своим губам. А затем он бережно взял руку Саяна и приложил ее к груди Кейты. К тому самому месту, где только что зияла смертельная рана, а теперь была лишь гладкая, теплая кожа, под которой… Саян почувствовал это. Сначала он подумал, что это вибрация от руки Инсина. Но нет, это было оно!

Тук-тук.

Невероятно слабое, как трепет крыльев бабочки, но это было сердцебиение. Только он и степной воин сейчас могли слышать, вернее, чувствовать это. Словно жизнь, хрупкая и нежная, словно первый подснежник, пробивалась сквозь толщу смерти. Словно маленький упрямый цветок распускался там, где, по всем законам, жизни уже быть не должно было. Саян поднял на Инсина свой вопрошающий взгляд, и тот снова кивнул в ответ с мягкой улыбкой. Они не стали кричать о своем чуде, не стали нарушать эту священную тишину. Степной воин и лесной шаман просто сидели на коленях, по обе стороны от девушки, как два ее верных стража, и слушали эту тихую, самую прекрасную музыку во всей вселенной. Музыку ее возвращающейся жизни.

Их война, казавшаяся бесконечной, на этом была окончена. Но их настоящая история, история мира без богов и демонов, которую им предстояло написать самим, только начиналась.