Ночь накрыла северный лагерь своим холодным, усыпанным звездами покрывалом. Ветер стих, и в морозном воздухе установилась такая тишина, что, казалось, было слышно, как остывает земля. В отличие от степей и леса, где даже ночью теплилась жизнь, здесь, в царстве льда, все замирало, подчиняясь древнему закону полярной ночи. В гостевом жилище, выделенном сыну степного хана, было тепло и тускло. Огонь в очаге лениво лизал поленья, с ароматом свежего костра гармонично перемешивались запахи сушеной рыбы и трав.

Саяна, как еще одного внезапного гостя, поселили вместе с Инсином. Двое юношей сидели на противоположных сторонах очага, каждый погруженный в свои мысли. Степной воин чистил свой нож, его движения были медленными и механическими. Инсин снова и снова проводил точильным камнем по стали, словно пытаясь вместе с зазубринами соскрести с души тревогу. Саян же просто сидел, обхватив колени руками, и смотрел на огонь невидящим взглядом. Их общее горе и общая цель создавали молчаливую связь, но не отменяли той пропасти, что лежала между их мирами.

— Думаешь, ей там страшно? — голос Саяна, тихий и непривычно серьезный, разорвал тишину. Инсин поднял голову.

— Кейта сильнее, чем ты думаешь, — ответил юноша, хотя говорил это скорее себе, чем ему. — Я видел, на что она способна.

— Да я знаю, что Кейта сильная, — буркнул Саян, скрывая обиду в голосе. Сейчас бы еще какой-то степняк умничал тем, что знает его подругу лучше него самого! — Сильнее нас всех вместе взятых. Но там же Тьма. И, наверное, холод, хуже даже чем здесь. А балым так не любит холод. В детстве она всегда спала, укутавшись в три шкуры, даже летом! Потом рассказывала, что ей снились сияющие всеми цветами радуги льдины северных земель.

Лесной шаман поежился, словно сам почувствовал описываемый холод.

— Я все думаю, а вдруг мы не успеем? Вдруг Эрлик… — Саян не договорил, но Инсин прекрасно понял, что тот хотел сказать. Полог на входе откинулся, и в жилище, как порыв свежего ветра, избавляющего от необходимости дальнейшего раскачивания тяжелых тем, вошла Лина.

— Ну что, красавцы, сидите тут и тоску нагоняете? — бодро спросила она, небрежно стряхивая у входа снег со своих унтов. — Глядя на ваши кислые физиономии, можно подумать, что вас собираются абаасам на ужин подавать под фирменным соусом.

Лина без церемоний плюхнулась на шкуры между ними, протягивая руки к огню.

— Ох, у меня бессонница. Перед большим походом всегда так. Духи шумят в голове, спорят, делают ставки, кто вернется, а кто — нет. Решила посидеть с вами. У вас тут как раз так душевно-трагично, что меня, как пить дать, вырубит. — ее задорный тон немного разрядил гнетущую атмосферу.

— Нам тут, вообще-то, не до смеха, — проворчал Саян.

— А зря, — ответила северянка, подбрасывая полено в огонь. — Смех — лучшее оружие против Тьмы. Эрлик и его шайка питаются страхом и отчаянием. А вот когда им в лицо смеются, они все теряются. У них в программе такого не прописано! — Лина посмотрела на отстраненного Инсина, продолжающего задумчиво чистить нож. — Ты чего совсем смолк, принц степной? Тоже о чем-то дурном думаешь?

— Я думаю о том, что мы не знаем, что нас ждет, — ответил юноша серьезно. — Мы идем вслепую.

— Ну почему же вслепую? — Лина хитро прищурилась. — У нас есть ты, наш ходячий ключ. Есть он, — она кивнула на Саяна, — маяк-ворчун. Есть мой прекрасный наставник, который способен даже пробить дыру в реальности. И есть я — самая очаровательная проводница в этих широтах, ха-ха! По-моему, команда у нас собралась что надо, еще попробуйте поспорить со мной.

Саян невольно улыбнулся краем рта. Эта девчонка была невыносима, но в ее словах была какая-то заразительная, отчаянная уверенность.

— А вообще, — северянка в моменте стала серьезнее, — как ведающая, я понимаю, о чем вы переживаете. Эта девушка вам обоим дорога.

Лина посмотрела на Саяна.

— Один — ее брат по духу, ее опора с самого детства. Без тебя она, может, и сильная, но не такая самоотверженная. А второй… — девушка на мгновение замолчала, взглянув на Инсина и подбирая слова, на основе рассказа лесного шамана. — Ее ветер и ее же буря. Тот, кто ворвался в ее тихий лес души и все перевернул. Может, и принес боль, но и научил летать, словно птица.

Проницательность Лины поразила их обоих. Она, совершенно чужая, за несколько часов поняла о Саяне и Инсине больше, чем они сами о себе могли подумать.

— Предводительница ждет вас, — сказала девушка уже тихим, менее восторженным голосом. — Обоих. И пока она ждет, она будет бороться. Мы хоть и не знакомы, но я считаю, такие, как Кейта-хотун, никогда не сдаются. Так что хватит тут разводить сырость, лучше расскажите-ка мне, южане, что-нибудь веселое. У вас там хоть медведи бурые есть? А то наши белые — такие скучные, с ними вообще ни о чем не договоришься. Ходят, как самопровозглашенные вожди, и смотрят на всех так, будто ты им должен рыбы за прошлую зиму. То ли дело — нерпы! Вот уж кто настоящие проказники.

Лина подмигнула ребятам, подбирая под себя ноги, и в ее глазах заплясали озорные искорки.

— Был у нас случай. Мой дядя, Арни, решил сделать своей жене подарок — вырезал из моржового бивня красивую брошь в виде полярной крачки. Работал над ней всю зиму, в каждую линию душу вложил. А когда закончил, положил на камень у лунки, чтобы под лучами солнца она засияла, и пошел хвастаться жене. Возвращается… а броши нет! — блондинка сделала драматическую паузу. — Он сначала на меня подумал, конечно, я в детстве любила блестящие вещи таскать. Но я была ни при чем! Дядя день искал, два. Весь лагерь на уши поставил. А на третий день мы видим — плывет мимо нашего берега нерпа, а на груди у нее, на мокрой шерсти, что-то блестит. Наша брошь! Эта хвостатая воровка прицепила ее себе, как украшение, и теперь красовалась перед всем своим тюленьим гаремом!

Саян, который до этого сидел с мрачным видом, не выдержал и насмешливо фыркнул.

— И что, ваш дядя так и отдал ей брошь?

— Почти. — рассмеялась Лина. — Он неделю плавал за ней на каяке. Не охотился, нет! Он ей песни пел! Говорил, что она самая красивая нерпа во всем океане, но его жена будет еще красивее, если та вернет украшение. В итоге воровка смилостивилась. Подплыла, положила брошь на льдину и, фыркнув на дядю в последний раз, уплыла. Он потом еще месяц всем рассказывал, что познал язык нерп и теперь может вести с ними дипломатические переговоры.

Инсин слушал ее и улыбался. Эта непосредственность, история из совершенно другой, неведомой ему жизни, была как глоток свежего воздуха.

— А у нас, — неожиданно для самого себя сказал он, — лисы водятся.

— Лисы? — заинтересованно повернулась к степному воину Лина.

— Ага, — кивнул он. — Не такие наглые, как ваши нерпы, но куда хитрее. Когда я был мальчишкой, у меня был ручной сокол. Я сам его вырастил из птенца, назвал его Буревестник. Он был моим лучшим другом. Однажды сокол не вернулся с охоты, я искал его несколько дней. Отец сказал, что его, скорее всего, убил орел, и велел мне найти нового. Но я не верил. — Инсин опустил глаза на свои руки. — В итоге через несколько дней, во время охоты, я нашел его около старой лисьей норы, в лиге от нашего улуса. Буревестник попал в какой-то заброшенный силок, и у него было сломано крыло. А рядом, в той самой норе, жила лиса со своими щенками. И она его не тронула. Более того, лиса, похоже, делилась с ним своей добычей, рядом с соколом лежали останки сусликов. Лиса понимала, что он, как и она, хищник, попавший в беду. Я забрал Буревестника домой, лекари вылечили его. С тех пор, каждую весну, я относил к лисиной норе лучшего барана из нашего стада. Мы никогда не охотились в тех краях, так как это была ее территория — земля лисы, что пощадила сокола.

Лина и Саян слушали, затаив дыхание. Их удивил не только рассказ о том, что даже у зверей есть свои законы, которые порой благороднее человеческих. Не менее поразительным казался сейчас тот факт, насколько благодарными могут быть степняки, которые в представлении многих иных народов были исключительно кровожадными варварами. Саян даже заерзал на месте, ощутив неловкость — в их айыле он был первым, кто всегда был готов придумать очередную «легенду» о жестокости степных воинов и их убогом образе жизни.

— Что ж, ну а у нас… — откашлявшись, подхватил разговор юноша, чтобы избавить себя от этого неловкого ощущения. — Есть бобры.

— Бобры? — задумчиво переспросила Лина, пытаясь представить себе этих лесных грызунов.

— Это самые упрямые строители во всем мире, отвечаю! — с жаром заявил Саян. — Один бобер решил построить плотину на ручье, который протекал рядом с балаганом нашего старейшины Эрдэни. Тот его гонял постоянно, разбирал плотину. А бобер на следующую ночь строил новую, еще больше прежней. Они так воевали целое лето! Эрдэни строил преграды из камней, а бобер подгрызал деревья и валил их на эти камни. В итоге, осенью, они заключили перемирие. Эрдэни согласился, что бобер может построить свою плотину, но с условием, что тот сделает в ней специальный проход для рыбы, чтобы она могла идти на нерест. И что вы думаете? Он реально его сделал!

Все трое рассмеялись. Три разные истории, три разных мира. Но в каждом из них — своя мудрость, свое тепло и своя жизнь. Ребята так и говорили до поздней ночи. Инсин рассказывал о бескрайней степи и о том, как звезды, кажется, шепчутся с тобой, когда лежишь на земле. Саян — о тайнах лесной чащи и о том, как деревья, если слушать, рассказывают истории, которым тысячи лет. А Лина — о вечных льдах и о том, как северное сияние — это на самом деле танцующие в небе души их великих предков. Они делились друг с другом своими мирами, и в этот момент в маленьком, теплом жилище на краю света между степным принцем, лесным шаманом и северной ведающей рождалось нечто большее, чем просто союз. Рождалась дружба, хрупкая, как первый лед, но чистая, как вода из горного родника.

Первым, незадолго до рассвета, проснулся Инсин. Вернее будет сказать, он почти и не спал. После того как ночной разговор иссяк и его новые друзья, измотанные, кто-то эмоциями, а кто-то долгой дорогой, уснули, юноша еще долго лежал с открытыми глазами, глядя на угасающие угли и прокручивая в голове события последних дней. Когда предрассветная синева начала просачиваться сквозь дымовое отверстие в потолке, Инсин тихо, стараясь не шуметь, поднялся. В углу, выделенном Саяну, мирно похрапывал лесной шаман, с головой зарывшись в целый ворох медвежьих шкур, которые ему, видимо, из гостеприимства принесли хозяева этих мест. Лина же так и завалилась спать прямо в центре жилища, у погасшего очага, свернувшись калачиком, как степная лисичка. Инсин на мгновение задержался, глядя на нее. В свете тлеющих углей лицо юной девчушки, обычно насмешливое и дерзкое, выглядело по-детски беззащитным. Он тихо подошел, взял одну из свободных шкур и бережно накрыл Лину, чтобы та не замерзла. Затем степной воин так же бесшумно, как тень, вышел наружу.

Морозный воздух ударил в лицо, приятно бодря, и выгнал из головы остатки дремы. Лагерь клана Синего Нарвала все еще мирно спал. Инсин начал медленно бродить по нему, погруженный в свои мысли. Это место было таким непохожим на все, что он видел раньше. Не было ни строгих, геометрически правильных рядов юрт, как в его улусе. Не было и уютного, почти хаотичного расположения балаганов, спрятанных среди деревьев, как у шаманов. Здешние жилища, яранги, были низкими, приземистыми, построенными из китовых ребер и оленьих шкур. Они были расставлены неровным полукругом, спиной к ледяному ветру, дувшему с гор, и лицом к замерзшему океану, темневшему на горизонте. Все было подчинено одной-единственной цели — выживанию. Повсюду были видны следы быта северян. Рядом с жилищами стояли перевернутые каяки, похожие на спящих морских зверей. На высоких деревянных настилах, чтобы до них не добрались песцы, лежали замороженные туши тюленей и рыбы. Были аккуратно сложены кипы шкур и стопки моржовых бивней, ожидающих своего часа, чтобы превратиться в оружие или произведение искусства. Воздух пах солью, ворванью и дымом — это был запах тяжелого труда и борьбы с суровой природой.

Инсин подошел к краю утеса, на котором располагался лагерь. Внизу, скованный льдом, простирался океан. Вдали виднелись торосы, похожие на руины древних, ледяных городов. Над всем этим висело огромное темно-синее небо, на котором еще горели последние, самые яркие звезды. Юноша смотрел на эту суровую, величественную красоту, и его собственные проблемы на мгновение показались ему совершенно незначительными. Сколько поколений этих людей выживало здесь, на краю мира? Сколько бурь они пережили? Сколько врагов — и человеческих, и стихийных — они одолели? Инсин думал о Торвальде, его несокрушимом спокойствии. О Лине, чья задорная энергия, казалось, могла растопить любой лед. О Саяне, чья преданность заставила его так быстро пройти немыслимое расстояние пешком.

Но больше всего Инсин думал о Кейте. Он представлял ее здесь, в этом мире льда и снега. И понимал, что девушка точно не потерялась бы. Она бы нашла общий язык и с медведями, и с нерпами, и, конечно же, с этим колючим, холодным ветром. Ведь укрощать ветра ей не впервой. Инсин впервые за долгое время почувствовал не одиночество, а причастность. Он, Сын Степи, оказался связан не только с лесом, но и с этим суровым северным народом. Проклятие, которое привело его сюда, обернулось странным, неожиданным даром. Оно показало ему, что мир гораздо больше, чем юноша думал. Что вражда — это лишь тень, а настоящая сила, она в единстве. Инсин стоял буквально на краю земли, и утренний ветер, родившийся над ледяными полями, трепал его темные волосы. Он знал, что ему предстоит спуститься в преисподнюю, знал, что может не вернуться. Но теперь он знал и другое — что он идет туда не один. И что он на самом деле сражается не только за одну девушку, а за весь этот разносторонний, прекрасный и хрупкий мир, который степной воин только-только начал для себя открывать.

— Эй, степнячок! — Инсин обернулся. К нему, кутаясь в медвежью шкуру, подходила сонная Лина. Ее светлые волосы были растрепаны, а лицо — забавным и немного помятым после сна. — Решил поздороваться с солнцем раньше всех? У нас оно, знаешь ли, не слишком торопливое, и вообще с характером. Может, вообще решит сегодня не показываться.

— Извини, если разбудил, — просто ответил он. — Я… не мог уснуть.

— Понимаю, — девушка кивнула, и ее взгляд стал серьезнее. — Думаешь о ней.

Это был не вопрос. Она снова видела его насквозь. Инсин молчал — спорить было бессмысленно.

— Эта Дочь Леса та еще штучка, — сказала Лина, словно читая его мысли. — Если она похожа хоть немного на истории, что рассказал о ней твой лесной товарищ, то Эрлику ой как придется с ней попотеть. Она не из тех, кто будет сидеть и плакать в уголке. Зуб ставлю, уже пытается проломить стену в своей темнице или организовать восстание среди падших душ.

Ее попытка подбодрить вызвала у Инсина слабую улыбку.

— Возможно, — вполголоса согласился он, продолжая вглядываться куда-то вдаль. Они помолчали, глядя, как на горизонте начинает разгораться акварельная полоса рассвета.

— Знаешь, — сказала Лина, и ее тон стал задумчивым. — Я видела, как ты смотрел вчера, когда дружок-шаман с упоением рассказывал о Кейте-хотун. Нойон, ты ведь не просто беспокоишься о близкой подруге? — она повернулась к степному воину, и глаза ведающей, казалось, заглядывали ему прямо в душу. Выводила его на разговор. — Ты влюблен в нее, да?

Инсин вздрогнул от прямоты девушки. Он хотел было возразить, отшутиться, сказать, что это не ее дело. Но глядя в эти честные и любопытные глаза, юноша понял, что лгать ей не сможет. Да и какой был смысл. Тяжело выдохнув, Инсин лишь отвернулся к океану.

— Ого, вот это я понимаю, поворот сюжета! — Лина присвистнула. — Сын Степи и Дочь Леса… Пророчество, вражда… и любовь. Прямо как в древнем олонхо!

Девушка помолчала, а потом задала вопрос, который, казалось, мучил ее больше всего. Вопрос, исполненный почти детского недоумения.

— Но дай угадаю, ты ей об этом не говорил?

— О чем? — вопрос Инсина прозвучал настолько искренне, что Лина закатила глаза.

— Что она тебе нравится! Что ты готов ради нее нырнуть в преисподнюю. Что она для тебя — не просто «важный человек» по мотивам какого-то пророчества!

Инсин горько усмехнулся.

— Это всего лишь слова.

— Великий Нарвал, ну ты и душнила! — всплеснула руками Лина, после чего уперлась ими в бока. — Ух, вы, южане, такие сложные! У нас все просто. Нравится человек — подошел, сказал. Подарил лучшую рыбу. Если и ты ему нравишься, отлично! Если нет… ну, что ж, значит, пойдешь дарить эту же рыбу кому-то другому.

— Ты не понимаешь, у нас с Кейтой все немного… сложнее, — вздохнул степной воин. — Она — предводительница вражеского мне народа. Я — сын того, кто пришел уничтожить ее дом. Между нами война, кровь, да еще и пророчество, которое сулит одному из нас смерть…

— И что? — блондинка удивленно вскинула брови. — Это ведь все внешнее, шелуха. А что внутри? Что в твоем сердце? Какая разница, кто чей сын, и кто чья предводительница, если вы оба едва не умерли друг за друга, судя по тому, что растрепал этот шаман?

— Ну и что бы я ей сказал, Лина? «Кейта, ты мне нравишься, но мой отец — одержимый вояка, который хочет тебя убить, а мой брат мечтает пустить тебя на ремни. И, кстати, один древний текст говорит, что один из нас должен умереть, так что давай попробуем что-нибудь построить на этом прекрасном фундаменте»? — Инсин обезоруженно покачал головой. — Это было бы… эгоистично и жестоко. Взваливать на нее еще и это, Кейте и так тяжело. Из-за пропажи ее отца на эти юные плечи свалилась такая ноша, ответственность за все шаманское племя. Она заслуживает покоя, счастья, мира… всего того, что я не могу ей дать.

Лина долго молчала и смотрела на него своим осуждающим стеклянным взглядом. А потом сделала то, чего он совсем не ожидал — легонько, по-дружески, стукнула его кулаком в плечо, сказав:

— Ты — дурак, Инсин-нойон. Благородный, красивый, но такой дурак.

— Это еще почему? — юноша вовсе не обиделся на такое обвинение. В его ответе читалось, скорее, удивление, вперемешку с собственным одобрением этой констатации факта.

— Потому что пытаешься решать за нее, — ответила Лина, поправляя смятую косичку. — Думаешь, ты ее защищаешь, оберегаешь, а на самом деле попросту отнимаешь у своей возлюбленной право выбора. Может, ей не нужен твой покой. Может, ей нужен ты, такой, какой есть, с отцом-маньяком и братом-идиотом в придачу! Может, зная, что она не одна, предводительница нашла бы в себе силы бороться со всей этой Тьмой? — северянка вздохнула. — Настоящая любовь — это не тогда, когда все понятно и легко, а когда ты готов разделить с человеком даже самую страшную бурю. А ты вместо этого пытаешься в одиночку стоять против ветра, думая, что так ей будет теплее.

Инсин выслушал ее тираду, и, несмотря на всю серьезность ситуации, на его губах появилась горькая улыбка.

— Дожил, — пробормотал степной воин, качая головой. — Мне дает советы по сердечным делам девчонка, которая младше меня самого зим на пять.

Лина, которая уже собиралась уходить, резко остановилась и обернулась. Ее прозрачные глаза обиженно сверкнули.

— Это кто здесь еще девчонка⁈ — возмутилась она, уперев руки в бока. — Мне, между прочим, совсем скоро исполняется шестнадцать зим! По нашим законам, я уже взрослая женщина. Могу и замуж выходить, и на охоту на белого медведя ходить одна! — девушка подошла к Инсину снова и ткнула пальцем ему в грудь. — И, не в обиду тебе, степняк, но что-то мне подсказывает, что жизненного опыта у меня в целом будет побольше, чем у тебя. Ты вырос в ханских шатрах, холеным, любимым сынком. Поди только и делал, что ел самые лучшие харчи, да стрелял из лука по степным сусликам. А я в твоем возрасте уже умела сама свежевать тюленя, строить иглу в пургу и разговаривать с духами так, чтобы они не отморозили тебе уши в наказание за дерзость!

Смерив юношу снисходительным взглядом, Лина добавила, чуть тише:

— Ты знаешь, как убивать, а я знаю, как выживать. Это немного разные вещи. И уж поверь, чтобы выжить здесь, — она обвела рукой суровый, ледяной пейзаж, — нужно разбираться в сердцах, и людей, и духов, куда лучше, чем в том, с какой стороны у сабли острие.

Инсин смотрел на нее, на эту маленькую, но такую яростную и мудрую не по годам защитницу своего мира, и понял, что Лина абсолютно права. Его жизненный опыт ограничивался кровными интригами и полями сражений. А ее — ежедневной, ежечасной борьбой со стихией, где любая ошибка стоила жизни.

— Прости, — сказал юноша, в его голосе звучало неподдельное уважение. — Не хотел тебя задеть.

Лина, увидев, что степной воин признал ее правоту, тут же сменила гнев на милость. Ее обида улетучилась так же быстро, как и появилась.

— Ладно уж, проехали! Но все сказанное мной все равно в силе. — девушка повернулась и пошла обратно к лагерю. — Подумай об этом, степной принц. Когда вытащишь свою зазнобу из лап Эрлика, попробуй, так, для разнообразия, не только сражаться рядом с ней, но и поговорить. Иногда отсутствие слов бьет сильнее любого меча.

Ведающая ушла, оставив Инсина одного. А ее слова, простые и мудрые, как сама северная земля, глубоко запали ему в душу, заставив впервые задуматься о том, что, возможно, самый большой его враг не прячется во Тьме. Так как это его собственная, благородная и саморазрушительная гордость.

* * *

Небо над Скалами Плачущей Верблюдицы, обычно бледно-голубое, на мгновение вспыхнуло тревожным, багровым светом, словно открылась незаживающая рана. А затем все снова стало как прежде. Конный патруль клана Белого Сокола, объезжавший свои новые, неспокойные границы, как раз оказался неподалеку. Старший дозорный, опытный воин по имени Арбан, резко натянул поводья, и его конь, всхрапнув, затанцевал на месте.

— Ты видел это, Улан? — спросил он своего молодого напарника, не сводя глаз с того места, где только что полыхнуло.

— Видел, ага, — растерянно ответил тот, поправляя съехавший набок шлем. — Как будто молния ударила… только с земли, а не с неба. Колдовство какое-то. Может, это духи скал разыгрались?

— Духи так не играют, — мрачно проговорил Арбан, прищурившись. — Там, за камнями, — он кивнул в сторону каменных глыб, — кажется, кто-то есть.

Дозорные переглянулись. После недавней резни в улусе хана Хулана, любая странность на границах вызывала острое подозрение. Всадники молча, как по команде, обнажили сабли и, держа оружие наготове, осторожно направили своих коней к скалам, ступая по каменистой почве. Когда они обогнули большой, поросший лишайником валун, то увидели странную картину. На земле, среди острых камней, лежала девушка, отчаянно пытаясь подняться. Она была одета в странную для этой местности, теплую одежду из волчьего меха, и двигалась так, словно все ее тело пропустили через жернова.

— Стоять! Кто ты? — грозно крикнул Арбан, голос эхом отразился от скал. Девушка подняла голову. Ее лицо было бледным, измотанным, волосы растрепаны, но глаза… их пронзительную, незабываемую синеву невозможно было спутать ни с кем.

— Кейта? — с изумлением выдохнул молодой дозорный Улан. — Дочь Алтана?

Арбан тоже узнал ее. Они виделись несколько раз на общих праздниках урожая, когда их племена еще поддерживали союзнические отношения. Что хотун здесь делала? В таком виде, одна. Всадники спешились и, вложив сабли в ножны, подошли ближе. Похоже, что портал, открытый Азраилом, буквально вышвырнул Кейту в Средний мир, и она сильно ударилась о камни. Предводительнице шаманов было тяжело подняться, и она морщилась от боли при каждом движении. Воины Белого Сокола переглянулись. Пакт с южным племенем хана Хулана был расторгнут кровью их главнокомандующего Темуджина. А вот с лесными шаманами у них теперь был, по сути, нейтралитет. Враг их врага… если не друг, то уж точно не тот, кому стоит угрожать.

Арбан шагнул вперед и протянул Кейте руку.

— Помочь, Кейта-хотун? Вид у тебя, прямо скажем, неважный. Словно тебя медведь долго жевал, а потом выплюнул.

Кейта с благодарностью приняла его помощь. Грубоватая, но незлая шутка помогла ей немного прийти в себя. Девушка поднялась на ноги, отряхивая с одежды пыль.

— Спасибо, Арбан. Можно сказать и так, — ответила она, потирая ушибленное плечо. — Только тот медведь был похуже любого здешнего.

— Что ты здесь делаешь? — спросил юноша из западного племени, с беспокойством глядя на шаманку. — Мы слышали, что ваш айыл готовится к осаде, а ты разгуливаешь здесь, на границе, без охраны.

— Длинная история, — вздохнула Кейта, оглядываясь. Все еще не верилось, что она снова здесь, под настоящим небом. — Очень длинная и неприятная. А вот что вы здесь делаете? Скалы ведь далеко от ваших земель.

— А мы теперь здесь живем, — мрачно ответил молодой Улан. — После того, как Хулан-хан убил нашего главнокомандующего, мы откочевали сюда, подальше от его проклятого улуса. Чтобы собраться с силами, и однажды вернуться.

И тут лицо Арбана стало серьезным. Он, казалось, что-то вспомнил, и это воспоминание было тревожным.

— Но раз уж мы встретились, хотун… я должен тебя предупредить. Час назад, — сказал юноша, указывая на юг, туда, где степь сливалась с небом. — Мы были в дозоре на дальнем хребте. И видели большой отряд, не меньше сотни воинов. И вел их старший сын хана, Бату.

Сердце Кейты ухнуло в пропасть. Бату! Она вспомнила его безумные, налитые кровью глаза.

— Куда они шли? — спросила девушка, ее голос стал тихим и напряженным.

— Прямо на север, — ответил Арбан. — Прямиком в сторону твоего айыла. Они двигались быстро, гнали коней. И вид у них был такой, словно они едут не на переговоры, а на кровавую бойню.

Кейту затопило ледяной волной. Пока Эрлик устраивал ей представление в Нижнем мире, пока она вела философские беседы с Азраилом, армия уже выступила. Яростные, разъяренные потерей союзников и жаждущие мести. Ведомые Бату, который ненавидел ее и ее народ лютой ненавистью.

— Мне нужно домой, — сказала Кейта, и в ее голосе звенела тревога. — Немедленно!

— Пешим ходом не успеешь, — покачал головой Арбан. — Степные кони быстры, они обгонят тебя за пару часов. К тому времени, как ты дойдешь, все может быть уже кончено.

Он на мгновение задумался, смерив взглядом ее решительную, но измотанную фигуру.

— Мы не можем ввязываться в вашу войну. Наш народ еще слишком слаб после потерь. Вождь приказал нам беречь силы. Но… оставить женщину одну идти навстречу целой орде — это не по-мужски. Это не по законам Белого Сокола. К тому же, у нас с вами, лесные люди, теперь общий враг и общий долг перед мертвыми.

— А еще, долг дозорных — защищать границы от зла, — подхватил Улан, и в его глазах горел огонь. — А то, что несет с собой Бату, это и есть зло. Чистое и незамутненное.

Арбан кивнул.

— Мы пойдем с тобой.

Кейта ошеломленно смотрела на них обоих.

— Но ваш приказ…

— Иногда, — Арбан криво усмехнулся, — долг чести оказывается важнее приказа вождя. Мы проводим тебя до самого айыла. Две лишние сабли и два лука в бою не помешают. Да и мы хотя бы будем знать, что сделали все, что могли, для тех, кто разделил с нами нашу беду.

Улан подошел к своему коню и проверил подпругу.

— А если наш вождь снимет с нас за это головы… что ж, значит, мы умрем с чистой совестью.

Арбан вскочил в седло и протянул Кейте руку.

— Садись со мной. Мой конь — самый быстрый. Улан поскачет рядом. Мы не можем терять ни минуты.

Удаганка, чувствуя, как к горлу подступает комок благодарности, приняла его руку. В этом суровом, опустошаемом войной мире еще оставались честь и благородство. Кейта взобралась в седло позади него, и всадник тут же пустил коня в галоп.

— Держись крепче, удаганка! — крикнул он, перекрывая свист ветра. — Сейчас мы покажем этим степным шакалам, как летают соколы!

Они мчались, как единый порыв ветра. Стук копыт отбивал на земле тревожный, лихорадочный ритм. Арбан вел своего коня умело, срезая путь там, где, казалось, дороги не было, перепрыгивая через овраги и проносясь сквозь редкие заросли колючего кустарника. Ветер свистел в ушах, но они не сбавляли бега. Кейта доверяла этому суровому воину, но с каждым перестуком копыт ее грудную клетку болезненно стягивало все сильнее. Не от ушибов — от безысходности.

Они спешат, рискуют своими жизнями. Но зачем? Что может сделать небольшое, ослабленное шаманское племя против сотни вооруженных степных воинов? Даже если Кейта использует свою силу, надолго ли ее хватит? Удаганка вспомнила битву с отрядом Бату. Она смогла их остановить, разоружить, но даже это стоило огромных сил. А теперь их будет в десять раз больше. Целая орда, разъяренная, жаждущая крови! Она представляла себе родной айыл. Несколько десятков охотников, ученики бубна, старейшины, чья сила — в мудрости, а не в боевой магии. И магический купол, который, как девушка знала, не выдержит долгого, целенаправленного штурма. У них не было шансов.

К чему все это приведет? К резне. К пожарищу на месте дома. К смерти друзей, гибели этих отважных воинов Сокола, которые сейчас, по велению чести, мчались вместе с ней на верную смерть. Кейта прикусила губу, чтобы не застонать от отчаяния. Она, Дочь Леса, наследница Тэнгри, везла с собой не спасение, а лишь еще две жертвы на алтарь бессмысленной войны. Девушка подняла глаза к хмурому, серому небу. И вся ее решимость, вся ярость, которую она чувствовала в Нижнем мире, сменилась одной-единственной, детской, почти отчаянной мольбой.

«Папа, ну где же ты… Ты нам сейчас так нужен!»