Маленький ученый всплеснул руками:

– Это безумие – то, что ты говоришь! И все же… я видел!

Маклин не обращал на него внимания в течении нескольких последующих, лихорадочных часов. Он подготовил один из своих водолазных костюмов. Это была простая конструкция с заплечным дюралевым кислородным баллоном, предназначенная для любителей-водолазов, ныряющих на небольшую глубину.

Он прикрепил свинцовые грузила к поясу, и с восходом солнца, тяжело шагая в ботинках со свинцовыми подошвами, направился снова к храму.

Испуганный Де Фердье последовал за ним. Маленький ученый широко раскрытыми глазами наблюдал, как Маклин снимает систрум Мардука с постамента с надписью и засовывает его себе за пояс.

– Маклин, ты сошел с ума! – воскликнул он. – Если ты думаешь, что в этом древнем магическом инструменте есть какая-нибудь сила…

Мрачным взором Маклин скользнул по надписи на камне.

«Могущество Мардука, мудрость Мардука, скипетр Мардука, чья сила способна усмирить и сковать!»

Маклин произнес:

– В колоколе была сила.

Он повернулся и зашагал неторопливо к морю. Медленная, размеренная, грузная поступь тяжелых ботинок, нечеловеческие очертания гидрокостюма и шлема придавали ему вид какого-то допотопного божества, шагающего навстречу божественному суду. При каждом движении систрум издавал едва слышный звон, тише детского дыхания, и тем не менее, Маклину казалось, что волны шарахаются от него, словно испуганные лошади в своем стремительном движении к берегу.

Он зашел в волны прибоя, но в этот раз не было слышно певучего хрустального голоса, зовущего его. Вода сомкнулась над его головой. Он боялся воды. Он ощутил холод, его сдавливающую, вызывающую онемение тяжесть. На этот раз он не скользил, как во сне, с той же плавной бестелесной легкостью. Он шагал, и шаги его были медленными и болезненными, и в них не было радости.

Инстинкт – или воспоминание о своем сне – привели его к городу, и ему показалось, что в темно-зеленых глубинах моря прошли целые века, а сердце его стало тяжелее свинцовых гирь, которые удерживали его на дне.

Блеклое фосфоресцентное свечение, блеклый рассеянный свет, словно серебристое звездное сияние. Огромные обрывистые утесы, возвышающиеся за пеленой воды, и длинная чистая полоса песка. Хрустальные башни, высеченные из гребней разбивающихся волн. А наверху, на черном скальном карнизе – дворец Тиамат, похожий на упавшую звезду, примостившуюся на груди грозовой тучи. И Хью Маклин внутри своего сердца исторг надломленный, отчаянный призыв к переговорам.

Он знал, что он увидит, ведь он уже видел все это ранее. И все же это было потрясением – находиться в сознании, в полном ужаса сознании и видеть страну из своего сна.

Он понимал, что даже после всего случившегося все еще не вполне верил, что такое возможно. Человек, если он хоть немного в здравом уме, не может верить в подобное. Человек, если он хоть немного в здравом уме, не может не надеяться, что это был всего лишь призрачный сон.

Он двинулся дальше, по песку, по крошащимся ракушкам, медленной, тяжелой поступью судьбы. Судьбы всего человеческого рода, отрекшегося от древнего, чуждого величия ради спасения человеческой души.

Спящие уже не спали.

ОН ВИДЕЛ их на открытых пространствах – яркие дивные силуэты, резвившиеся вместе со своими морскими сородичами. Огромные поблескивающие рыбы стрелой проносились между хрустальными башнями, и люди Тиамат играли с ними, будучи более проворными, более грациозными, чем прирожденные дети моря. Игра, в которую они вместе играли, была больше, чем забава. Это был животрепещущий гимн радости, потому что долгий сон закончился, потому что скованные тела вновь обрели свободу. И море радовалось, а его дети приветствовали возвращение своих богов.

Хью Маклин шел меж коралловых стен города, и люди Тиамат, один за другим, останавливались, смотрели на него и отступали перед ним, а рыбы прекращали свою, сверкающую бликами игру, и тоже наблюдали за ним, неподвижно дрейфуя у белых плеч своих господ. Маклину показалось, что все движение в море прекратилось, как будто сама вода обрела жизнь и следила за ним.

Его рука лежала на рукояти систрума, и он чувствовал его звенящий, трепещущий шепот при каждом шаге.

«Скипетр Мардука, чья сила способна усмирить и сковать».

Люди Тиамат были напуганы.

Маклин посмотрел вверх, на дворец, и стал ждать.

Она явилась, как он и ожидал. Она явилась, словно всплеск жемчужной пены, яркая, как утреннее солнце, и ее красота пронзила болью сердце Маклина. Слезы, жгучие и ослепляющие, заполнили его глаза, и он стряхнул их, потому что должен был смотреть на нее, должен был рассмотреть ее отчетливо и навсегда, потому что для него больше не будет света и красоты во всем мире.

Темные волосы, обрамляющие нежное личико; кожа, нежная и блестящая, напоминающая мягкий жемчуг. Сильные изящные плечи и высокая грудь; вытянутая талия и стройные бедра; конечности, полные гибкой грации.

Он попытался разглядеть, чем же и насколько сильно она отличается от человека, и понял, что отличие заключается во внутреннем строении. В ней не было ни скованности, ни неуклюжей сочлененности суставов, ни тяжеловесности. Ее кости были легки и гибки, а все линии ее тела и его движения были изящными и совершенными, как волны, без угловатости или ограниченности. Она была первозданным, совершенным созданием, не изуродованная сдерживающими оковами эволюции на неласковой суше. Она была образцом, а человеческий род – всего лишь испорченным эхом.

Ему захотелось упасть на колени и поклониться ей. Более того, ему захотелось сорвать с себя этот сковывающий костюм, отягощавший его тело, заключить в объятия ее прелесть и поцеловать ее маленький, изогнутый ротик, который хранил в себе смех и насмешливое ликование всей водной стихии, что танцевала когда-то, на заре мира, под горячим, юным солнцем.

Он посмотрел ей в глаза.

Он пожалел, что сделал это. Он пожалел, что он не смог довольствоваться тем воспоминанием о ней, когда он впервые увидел ее, с закрытыми во сне веками.

Темные непостижимые глубины, и более светлые оттенки, словно песчаные отмели, и мелкие, блуждающие блестки света, будто прикосновение лунных лучей. Давно забытые знания и полузабытые видения были в ее глазах.

Эти глаза видели, как стяги всех существовавших человеческих наций вздымались, тускнели и рассыпались в прах, и тем не менее в них не было печали – они были похожи на глаза ребенка, наблюдающего за бесконечным и увлекательным представлением. В них были молодость и радость, а главное, это были глаза женщины, и они улыбались.

Хью Маклин забыл о холоде и о давящей тяжести моря. Он забыл о скипетре Мардука и о том, для чего спустился сюда. Очень тихо он произнес ее имя:

– Тиамат! Тиамат! – И звук этого имени внутри его шлема был подобен шепоту далекого прибоя, смеющегося над земными оковами.

Знакомый голос из его сна прозвучал в его сознании, словно серебряная речь, превращенная в мысль:

– Зачем ты пришел, Хью Маклин?

Долгое время он не мог ответить. Спокойное море ждало, и обитатели города ждали, и огромная рыба лежала неподвижно и ждала. Систрум тоже молчал, не колеблимый каким-либо движением воды.

И Хью Маклин не мог ответить Тиамат, из-за того, что ее взгляд был устремлен на него, и он знал, что она знала ответ на этот вопрос еще до того, как он покинул храм, и что она смеялась над ним.

Она не боялась. Ее народ мог бояться, но не Тиамат. Он знал, что даже Мардуку оказалось не под силу заставить ее бояться.

Наконец он ответил хрипло, высказав вслух мысль, которую, как он знал, услышит ее разум.

– Ты знаешь, зачем я пришел.

ОНА ПОДПЛЫЛА к нему, незаметно оказавшись поближе. Ее тело сверкало теплым, мягким блеском жемчуга. Руки Маклина потянулись к ней – неосознанно, как у слепого, и ее смех раздался в его сознании легким, серебристым журчанием.

– Я знаю, – сказала она. – А ты знаешь?

Он должен сказать ей. Он должен посмотреть ей в глаза и сказать. Эти слова причиняли ему боль, одно за другим, когда он выталкивал их из себя.

– Ты злая, Тиамат. Ты убила моих друзей. Ты…

Он остановился. Было так тяжело говорить. У нее было вытянутое и восхитительно стройное тело, а ее плечи казались белыми кораллами под черными, колышущимися волосами. Он попытался вновь:

– Я пришел, чтобы…

Он не мог произнести это. Это было богохульством. Это было даже хуже, чем если бы он сказал: «Я пришел убить тебя.» Сковать эту дышащую трепетом красоту живой смертью…

Тиамат улыбнулась и прошептала:

– Ты пришел, потому что любишь меня.

И Хью Маклин знал, что она права.

Она лениво вытянула вверх свои белые руки и сказала:

– У меня и раньше были любовники из мира мужчин.

Она подплыла еще ближе, влекомая дыханием моря, и глаза ее были веселы и полны света.

– Тебе бы хотелось этого, Хью Маклин? Любить меня, находиться со мною все время?

– Да, – сказал он. – Да.

Он сгорал от желания просто быть рядом с ней, смотреть, как она движется среди хрустальных башен, и слушать радостную мелодию ее голоса. Благодаря ей человек может оценить чудо вечной жизни, молодости и неувядающей красоты.

– Сними свой шлем, Хью Маклин. Эту уродливую штуку, скрывающую от тебя красоту моря. Позволь воде коснуться тебя. Позволь мне прикоснуться к тебе, позволь мне поцеловать твои губы и освободить тебя от земли навсегда.

Ее руки, тянущиеся к нему. Ее губы, нежные, страстные и смеющиеся…

– Сними свой шлем, Хью Маклин.

Он хотел этого, он жаждал этого, но одно последнее, страшное воспоминание удержало его. Запавшая в память картина на стене храма, с изображением других людей, которые откликнулись на зов Тиамат.

– А с ними как? – резко спросил он, перекрывая стук своего сердца. – Были ли они счастливы здесь, эти мертвые, которые не могли по-настоящему умереть?

– Почему ты их так называешь? У них была вечная жизнь, пока Мардук не уничтожил их, потому что он был смертным и сам должен был умереть. Посмотри вокруг. Неужели ты можешь быть несчастным здесь?

«Нет», – подумал Маклин, – «Только если можно быть несчастным в стране фей».

– Неужели ты можешь быть несчастным здесь – со мной? – спросила Тиамат.

Маклин медленно поднял руки и начал возиться с тяжелыми болтами-застежками шлема.

Именно в этот момент появились Роос и Торп, они неуклюже проталкивались между морскими жителями. Они потеряли свою богиню, они разыскивали ее, и теперь они ее нашли.

Они брели к ней по песку, спотыкаясь, их человеческие тела были плачевно непригодны для этой цели. Огромный голландец, худощавый, крепко сбитый Торп – люди, которых Маклин знал и с которыми работал, – но они больше не были людьми.

Они были ничем, ни зверем, ни рыбой, ни чем-либо еще, что обычно живет под солнцем. Они даже не были живыми. Они не дышали, потому что не нуждались в воздухе, теперь, когда их жизнь была всего лишь псевдожизнью, поддерживаемой в них магией древней, злой науки.

Их лица были пустыми, терпеливыми лицами мертвых, а в их глазах не было ни осмысленности, ни души, ни надежды.

Пока они не увидели Тиамат.

И ТОГДА, словно зажглись факелы в темной пещере. Они подбежали к ней, словно собаки, упали у ее ног и склонились.

– Они тоже твои любовники? – тяжело спросил Хью Маклин.

Глаза Тиамат сузились – она почувствовала тошнотворный, леденящий ужас, поразивший его, как удар. Но она лишь улыбнулась:

– Один уродлив, другой стар. Ты молод, Хью Маклин, и ты не уродлив.

Ее лицо было прекрасным, соблазнительным, страстным, с губами, которые предназначались только ему одному.

– Сними свой шлем. Останься со мной – и люби меня.

Роос протянул свою морщинистую от воды, дряблую руку, прикоснулся к ее маленькой ступне и прижался к ней лбом.

Маклин отдернул руки от шлема и схватился за систрум, и золотая рукоять, казалось, обожгла ему руку.

Он увидел ужасный гнев, вспыхнувший на лице Тиамат.

Он увидел, как находившиеся в ожидании ряды ее людей перемешались в хаосе, в движении, в атаке.

Он почувствовал, как страх, что был сильнее страха смерти, пронесся волной по морю, и вся вселенная наполнилась мчащимися серебряными телами, словно звездным дождем.

Он почувствовал, что падает под напором атакующих, но систрум все еще был у него в руке и он потряс им, а из-за удара при падении систрум прозвенел еще громче.

Больше сердцем, чем слухом, Маклин услышал, как первый, пронзительный звон систрума перерос в ужасный, сокрушающий меч звуковой вибрации.

Звук может ошеломить, звук может поразить нервные центры. И этот ужасный, пронизывающий звук может оглушить их до паралича.

Ему показалось, что весь поток живых существ, мчавшийся на него, был мгновенно поражен и заморожен этой грозной, пронизывающей нотой, которая поразила и оглушила их более чувствительные мозги. Ему показалось, что замерла вся жизнь – и в воде и на земле.

Страшный голос Мардукова систрума повелел, и мир покорился, и Хью Маклин опустился на колени на дно моря, ослепленный слезами, потрясая скипетром, сотворенного из золота, хрусталя и живой смерти.

Через некоторое время он выронил систрум, лег и тоже замер.

ХЬЮ МАКЛИН поднялся и выпрямился на морском дне, словно старый и сломленный человек. Он поднял с песка скипетр Мардука и засунул его снова за пояс, а затем взглянул на то, что он совершил.

Хрустальные башни стояли, как и прежде, но купола у них треснули и раскололись от вибрирующего голоса систрума. Рыбы разбежались во все стороны. А на песке, между разрушенными башнями, спали люди Тиамат.

Во всем городе двигались только два существа – Роос и Торп, у которых структура человеческого тела, как и у Маклина, была слишком груба, чтобы их могла парализовать едва ощутимая вибрация. Они сидели, скорчившись на песке, как два плачущих ребенка, и не сводили глаз с Тиамат.