У тебя есть враги? Хорошо, ведь, это означает, что когда-то в своей жизни ты что-то отстоял.

В свое время семья Черчилль жила в Ирландии. Маленький Уинстон, еще не достигший школьного возраста, уже демонстрировал первые признаки ярко выраженной сильной воли.

Однажды ему сказали, что скоро к ним приедет гувернантка, которая будет учить его чтению и счету. Няня Уинстона, миссис Эверест, должна была подготовить мальчика к занятиям. Она занималась с ним каждый день. Учебником служила книга «Учись читать без слез». Но у ребенка слезы текли ручьем, а когда он не плакал, то просто скучал. Короче, он не делал никаких успехов.

Когда обещанная гувернантка наконец-то приехала, Уинстон кинулся наутек. Только через несколько часов его нашли в кустарнике, росшем вокруг усадьбы. Хотя позднее Уинстон и подчинился, правда с большой неохотой, необходимости учиться, но всех, кто занимался его воспитанием, он ставил в тупик. Может, у него не было интереса к учебе? Может, его побег означал, что он совсем не такой умненький, как полагали взрослые?

Уинстон Черчилль родился на два месяца раньше срока. В замке Бленхейм, построенном в начале XVIII века его знаменитым предком Джоном Черчиллем, герцогом Мальборо. Мать Уинстона упала, а потом имела неосторожность отправиться в поездку на коляске. У нее начались схватки, и пришлось действовать по обстоятельствам. Уинстон Черчилль появился на свет в маленькой комнатушке, где обычно переодевались дамы, и из-за преждевременного рождения его называли «торопливый молодой человек».

Уже маленьким ребенком «Уинни» был чрезвычайно упрям. В детстве он все время давал новую пищу опасениям родителей, особенно отца, что ребенок не только строптив, но и глуп.

На все, что вызывало у него отвращение, Черчилль реагировал сразу и действовал незамедлительно.

Например, когда ему было семь лет, домашние занятия закончились, и теперь Уинстону предстояло учиться в школе Святого Георга в Эскоте, так как семья вернулась в Англию. Интернат принадлежал к лучшим учебным заведениям страны. Ученики из высших кругов воспитывались здесь по жесткой системе, принятой в элите Британского королевства. Принцип был один: сначала сломить молодого человека, а потом «воспитать» в нужном направлении. Тот, кто сопротивлялся, показывал — таково было общепринятое и очень удобное мнение — одно из двух: или слабый характер, или глупость.

Сразу после приезда, едва экипаж матери отъехал от школы, Уинстон оказался перед директором. Для начала тот забрал у него (под расписку) все деньги. А потом повел мальчика в класс, где его уже ждал будущий классный руководитель.

Уинстон сел за парту. Учитель раскрыл тонкую книжечку и показал ему склонение латинских существительных. Он объяснил, что вернется через полчаса и спросит его. Уинстон хоть и удивился заданию, но выучил все наизусть. Когда учитель пришел, мальчик без ошибок ответил: mensa означает стол и о, стол, mensam — тоже стол, mensae — стола и так далее. Учитель остался доволен.

Для любого другого ученика этим бы все и кончилось. Но не для Уинстона. Он хотел понять смысл того, что выучил, и начал задавать вопросы. Прежде всего его интересовало, почему mensa переводится как «стол» и как «о, стол»?

— Это именительный и звательный падежи, — объяснил учитель.

— Как это — звательный?

— Его используют, — ответил учитель, — когда хотят обратиться к столу.

Уинстон растерялся.

— Но я никогда не обращаюсь к столу, — сказал он.

Учитель разозлился:

— Если будешь вести себя вызывающе, то будешь наказан, можешь не сомневаться.

Но угроза не испугала Уинстона. В дальнейшем он расплачивался за свой несгибаемый характер варварскими порками. Директору, настоящему садисту, казалось, нравилось не только наказывать, но и просто избивать мальчиков. Однако Уинстон не сдавался. Однажды он даже растоптал соломенную шляпу директора. В результате — новые порки.

Когда Черчилль хотел отстоять свои принципы и решения, то мирился с последствиями, как бы тяжелы они ни были.

Черчилль не был бунтарем, хотя было время, когда его так называли. За всю свою жизнь он ни разу ничего не менял радикально. Но всегда боролся за свободу индивида, не в последнюю очередь желая отстоять собственную свободу. Он боролся за возможность самостоятельно распоряжаться своей жизнью, за независимость собственного «я».

Естественно, в детстве Черчилль, несмотря на всю свою твердость, едва ли мог что-то противопоставить устоявшимся правилам. Но тем не менее присущая ему тяга к сопротивлению была решающим фактором, чтобы в дальнейшем самому устраивать жизнь. Разумеется, ребенок вряд ли тщательно обдумывает свои поступки, да и опыта у него нет, но он действует и взаимодействует в обществе, которому он или подчиняется по убеждению, а бывает, из страха перед наказанием, или не подчиняется из чувства протеста или упрямства.

Эта тяга, которой в детстве он подчинялся неосознанно, стала важнейшей предпосылкой для развития личности Черчилля, такой своеобразной, такой уникальной, и еще не раз сыграла решающую роль в его долгой жизни.

Ребенком Уинстон Черчилль заплатил высокую цену за свое стремление действовать по убеждению, а не по принуждению. Однажды он так разболелся, что даже родители, которые два года — даже когда мальчик приезжал домой на каникулы — совсем не замечали, что с ним происходит, наконец-то поняли, что их сын вот-вот сломается. Тогда они забрали его из Эскота и послали в Брайтон, а потом в Харроу. Но, несмотря ни на что, он остался учеником, который все время возражал. Вот как описывал его один из учителей Брайтона: «Маленький рыжеволосый ученик — из-за этого его дразнили Медной Пуговкой, — самый невоспитанный мальчик в классе. Я даже думаю, самый невоспитанный в мире». И в этих двух школах он также подвергался телесным наказаниям, но далеко не таким страшным. Он выстоял в первой школе, выстоял и тут. Ему еще не было и девяти.

Так как молодой Черчилль все время задавал встречные вопросы и всегда отстаивал свое мнение, он рано развил в себе способность к независимому мышлению.

Несчастливые школьные годы глубоко повлияли на Уинстона Черчилля и во многом определили его дальнейшую жизнь. За это время он не только научился постоянно сопротивляться, но и узнал, что такое быть аутсайдером. В то время как его соученики в соответствии с условностями высшего общества получали воспитание, чтобы стать джентльменами, Уинстон Черчилль превратился в вольнодумца, который не обращает внимания на традиции или ожидания окружающих. Он ценил стиль жизни и обычаи своего класса, но всегда позволял себе роскошь не делать чего-то, если это «что-то» ему не нравилось. Точно так же, как он не хотел учить латынь или греческий, он не играл в крикет или футбол. В результате у него почти не было друзей. Мальчика это огорчало. Ему вовсе не хотелось быть аутсайдером. Но поскольку Черчилль всегда старался оставаться самим собой, отстаивать свое мнение и свое дело, то позднее, став взрослым, он оказался во всеоружии для «проталкивания» своих идей и борьбы с ожесточенным противником. Способность, которую другие вырабатывают в течение жизни шаг за шагом, у него проявилась очень рано, хоть он и заплатил за нее высокую цену — телесные наказания, одиночество и плохие оценки. Черчилль не плыл по течению и поэтому сумел быстро развить все свои качества — и хорошие, и плохие — и таким образом заложить основу будущей личности блестящего руководителя.

Черчилль придавал своему мнению и своему голосу точно такое же значение, как и мнению любого другого человека. При этом ему было все равно, насколько велик предполагаемый авторитет этого другого. Однажды директор школы Харроу вызвал Уинстона и заявил, что у него есть вполне веские причины быть недовольным им, на что Черчилль ответил:

— А у меня очень веские причины быть недовольным вами.

И еще двух своих качеств Уинстон никогда не скрывал. Он был человеком чувств и безнадежным романтиком. Его воспоминания о юности подтверждают, что он остался верен и своим страстям, и мечтам. Он не «фильтрует» своих признаний, и его ни на секунду не останавливает опасение, что другие могут не одобрить его взгляды. «Родиться бы мне на сто лет раньше, — мечтает он, — что за восхитительные были времена!» И воображает, как было бы замечательно воевать против Наполеона. Так о себе молодом пишет в 1930 году Черчилль, которому уже пятьдесят пять лет и который уже на собственном печальном опыте первого лорда Адмиралтейства и офицера (во время Первой мировой войны) узнал, насколько наивны были его юношеские мечтания. Но тем не менее идет на то, что его могут понять неверно.

Черчилль довольно рано начал доказывать, что делать надо то, к чему испытываешь жгучий интерес.

Черчилль страстно относился к жизни, поэтому и не отказывался от юношеской наивности. Хотя ему было совсем не безразлично, какое впечатление он при этом производит на окружающих, он решил не обращать на это внимания. Черчилль знал, что у него есть добродетели, но и пороки тоже, и точно так же, как старался использовать и подчеркнуть свои положительные качества, даже все время выставлял их в выюдном свете, так же мало он пытался скрывать свои пороки.

Всю жизнь Черчилль любил играть, он любил вино и виски — иногда в удивительных количествах — и порою поддерживая дружеские отношения с людьми, имевшими сомнительную репутацию, по меньшей мере с аутсайдерами.

Так как Черчилль не роптал на то, что он таков, как есть, он, при всем своем тщеславии, прямо-таки источал самоиронию, которая всегда чувствуется в его шутках, о чем свидетельствуют многочисленные анекдоты. Однажды маршал Монтгомери — один из самых влиятельных британских военачальников Второй мировой войны — сказал ему, намекая на его образ жизни:

— Я не курю и не пью и в порядке на сто процентов.

— А я и пью, и курю, и в порядке на все двести, — тут же ответил Черчилль.

Возможно, привычка отстаивать свое мнение и развила его знаменитую находчивость. Иногда Черчилль острил только для того, чтобы сострить, даже рискуя быть неверно понятым. Его знаменитый ответ на вопрос, как ему удалось дожить до такого возраста: «Никакого спорта» — из этого ряда. Ведь Черчилль всю жизнь занимался спортом, продолжал играть в поло, даже когда ему было за пятьдесят, а после шестидесяти нередко ходил плавать.

Стремление Черчилля отстаивать свои взгляды и убеждения укрепило его чувство собственного достоинства.

Он заметил, что, когда ему интересна тема, он быстро усваивает ее. Быстрее других. И это тоже укрепило его уверенность в себе и в своих поступках. Уже в одиннадцать лет он яркими красками нарисовал свою будущую карьеру. Одному соученику он сказал:

— Мой отец — канцлер Казначейства, я тоже когда-нибудь им стану.

Хвастовство? Предвидение? Мания величия? Возможно, всего понемногу.

Однако верность самому себе часто ставила его в положение вне игры. Не только в юности, но и позднее Черчилль нередко оказывался аутсайдером. Когда в тридцатые годы он не принял британской политики умиротворения по отношению к Гитлеру, то оказался в изоляции в собственной партии и почти утратил влияние в парламенте. Критика, направленная против него и его позиции, была столь же безудержной, сколь безудержна была во всех проявлениях и личность Черчилля. Период между 1929 и 1939 годом Черчилль называл «годами в джунглях» или «годами в пустыне». Они достигли своей печальной кульминации, когда в 1938 году после Мюнхенского соглашения почти все жители Великобритании восхваляли политиков, придерживавшихся курса умиротворения, и тогдашнего премьер-министра Невилла Чемберлена, заявившего: «Я привез мир для нашего поколения». А Черчилль говорил о «полном поражении» и предсказывал, что эти уступки только приблизят Англию к войне.

Идея, дело значили для Черчилля больше, чем имидж.

Двукратная смена партии создала ему репутацию человека нелояльного, колеблющегося, придерживающегося непонятно какого мнения. Суть критических высказываний в его адрес в тридцатые годы сводилась к тому, что он твердолобый, не прислушивается к советам и в принципе всегда остается в одиночестве, верный своему, никем не разделяемому убеждению, будь то его позиция против независимости Индии или неустанные предостережения о взлете Гитлера. Однако на это можно посмотреть и с другой стороны. Непоколебимая верность Черчилля самому себе позволяла ему спокойно воспринимать критику, не упускать шансов и возможностей, если в жизни происходили изменения. Оставаться собой, принимать себя со всеми недостатками и достоинствами — для Черчилля это стало его кредо. Так как он не заботился о производимом впечатлении, то был более других открыт для всего нового, возможно, более любопытен, умел быстрее воспользоваться благоприятным случаем. Очень важно, что, рассматривая новые идеи, он не думал, повредят они его имиджу или нет. Потому что идея была для него важнее. Уверенность в себе, высокая самооценка и чувство собственного достоинства — вот источник находчивости Черчилля, его энергичности и убежденности, что в конечном счете все получится как нельзя лучше.