На тихой ночной улице в предместье Буэнос-Айреса в мае 1960 года несколько человек похитили некоего прораба, у которого не было гражданства и которого там все знали под именем Рикардо Клемент, незаметного худого мужчину с лысиной, венком темных волос и в сильных очках в роговой оправе. Похитители инсценировали автомобильную аварию, обратились к только что приехавшему на автобусе с работы человеку, скрутили его, сунули в свою машину и скрылись. Снова он появился перед общественностью за много тысяч километров от места происшествия: в качестве подсудимого.
Адольф Эйхман, бывший подполковник СС, был одним из самых разыскиваемых военных преступников, которые остались после окончания Второй мировой войны. Он прожил пятнадцать лет, скрываясь под чужим именем, пока его не узнал на улице Буэнос-Айреса бывший заключенный концентрационного лагеря. Некоторое время спустя его по приказу Бен-Гуриона, главы правительства молодого еврейского государства, захватили израильские агенты. Одиннадцатого апреля 1961 года в особой палате окружного суда Иерусалима начался процесс над похищенным.
Телезрители всего мира видели, как этот человек занял место за бронестеклом, перед ним были папки с делами и микрофон. Почти всегда рядом лежали наушники для перевода с иврита. Человек беспокойно и нервно следил за ходом процесса, правильно отвечая, с видимой заинтересованностью в ситуации и ходе дела. В конце 1961 года суд приговорил Адольфа Эйхмана к казни через повешение. Через шесть месяцев, 1 июня 1962 года, казнь была приведена в исполнение. Его прах был развеян над Средиземным морем, вдали от чьей-либо государственной территории.
В 1963 году, спустя год после казни Эйхмана, в журнале «Нью-Йоркер» была опубликована серия статей о процессе: «Эйхман в Иерусалиме». Несколько позднее последовала книга с тем же названием. Автором была еврейский политолог Ханна Арендт, в 1933 году эмигрировавшая из Германии.
Арендт, которая выросла в буржуазно-либеральной семье, вначале не сознавала значения своего происхождения («В детстве я не задумывалась о том, что я — еврейка»), но в конце концов обратила внимание на возрастающую угрозу национал-социализма, когда ночью двадцать седьмого февраля 1933 года в Берлине загорелось здание рейхстага. Это событие, вдохновленное национал-социалистами, стало поводом для того, чтобы объявить все гражданские права утратившими силу. С этого момента, говорит Арендт, она почувствовала свою ответственность. После недолгого пребывания под арестом она через Карлсбад и Женеву бежала в Париж. Когда немецкие войска заняли Францию, ее снова интернировали, но вскоре выпустили, и в 1940 году она оказалась в США. Там она прославилась сотрудничеством в еврейско-немецком еженедельнике «Воссоздание», а также чтением лекций. Ханна Арендт, изучавшая философию у Мартина Хайдеггера (с ним она одно время состояла в любовных отношениях), у Эдмунда Гуссерля и Карла Ясперса, стала известна в первую очередь как теоретик политики. Ее размышления о тоталитаризме вызвали сенсацию, в первую очередь благодаря тезисам о структурной тождественности фашизма и сталинизма, изложенным в вышедшей в 1951 году из печати ее главной книге «Истоки тоталитаризма». Кроме того, Арендт исследовала процессы заката политического господства. Она была убеждена в том, что политическая власть не приобретается насилием, а возникает только в свободном обществе. Ибо властью, по мысли Арендт, никто не может владеть, она возникает только тогда, когда люди объединяются как свободные и действуют вместе. Если власть отсутствует, ее нельзя заменить насилием.
Работы Ханны Арендт отражают конфликты ее времени: подавленное советскими танками венгерское восстание 1956 года, потом война во Вьетнаме.
Своим репортажем о процессе Эйхмана Ханна Арендт опровергала все более укрепляющуюся в ее народе и религиозной общине точку зрения на холокост, согласно которой немцы будто бы уничтожили несколько миллионов евреев из желания искоренить иудаизм. Человек, о процессе над которым она сообщала, подполковник СС Адольф Эйхман, родился в том же году, что и она. С 1939 года он как глава «еврейского отдела» при Главном управлении государственной безопасности отвечал за экспроприацию и высылку евреев в гетто и концентрационные лагеря. Во время проведения Ванзейской конференции в январе 1942 года, на которой рассматривались организационные детали «окончательного решения еврейского вопроса», Эйхман вел протокол.
Ханна Арендт месяцами следила за процессом, от которого ждала в том числе и частичного преодоления трагического прошлого. В качестве корреспондента «Нью-Йоркера» она отправилась в Иерусалим. Отчет Ханны Арендт — вышедший в свет под заголовком «Эйхман в Иерусалиме: репортаж о банальности зла» — вызвал множество ожесточенных дискуссий. Прежде всего среди множества возмущенных, растерянных и уязвленных евреев.
Если упорядочить нападки на отчет Ханны Арендт, вскоре ставшие настолько многообразными и тяжелыми, что сам текст грозил отойти на задний план, то можно назвать три главных пункта критики. Во-первых, возмущение вызвали критика по поводу законности суда и сам характер ведения процесса. Здание суда было изначально построено как театр. Факт, который Арендт охотно использовала в качестве образа, чтобы пояснить свою точку зрения на судебное разбирательство. Второй предлог для возмущения Арендт дает своими замечаниями по поводу той роли, которую европейские Еврейские советы сыграли в «окончательном решении» нацистов. Так, она поставила вопрос, в какой мере пассивным терпением евреи сами сделали себя виновными, и дискутировала по поводу коллаборационизма некоторых Еврейских советов со своими немецкими притеснителями. Третьим и самым известным стало описание и оценка подсудимого как «банального» человека. Рассуждения Арендт о «банальности зла», нашедшие отражение в подзаголовке книги об Эйхмане, стали крылатым выражением.
Насколько известно, собственноручно Эйхман никого не убивал, но, сидя за письменным столом, приговорил к смерти миллионы людей, а также контролировал и инспектировал концентрационные лагеря. Подсудимый, который посредством детально продуманного расписания поездов обеспечил транспортировку в лагеря миллионы евреев, предстал на процессе не ненавидящим извергом, не олицетворением зла, не кровавым монстром, а обычным — пусть и несимпатичным — человеком, среднестатистическим гражданином и заурядным мужчиной. Это было страшно: насколько бесподобно жестокими, холодными и чудовищными по размаху были деяния, за которые на Эйхмана возлагали ответственность, настолько буднично, даже банально действовал человек, стоявший за этими деяниями. Назвав зло «банальным», Арендт придала ему новое измерение. Зло переставало быть неким дьявольским атрибутом. Злом признавалась и неспособность размышлять над последствиями собственных поступков.
В знаменитом телевизионном интервью, которое Арендт дала Гюнтеру Гаусу в рамках цикла его передач «О личности», она сказала: «Я действительно придерживалась мнения, что Эйхман — шут гороховый, и я скажу вам: я прочитала протокол полицейского допроса в три тысячи шестьсот страниц, прочитала очень внимательно, и уже не помню, сколько раз я смеялась, причем громко! Люди обижаются на меня за эту реакцию! А я ничего не могу с этим поделать».
В этих словах заключена вся суть конфликта, который вызвала Арендт. Ее откровенная манера выражаться, ее отчасти кажущаяся холодной дистанцированность послужили поводом для нападок многих, отвергавших ее точку зрения людей. Разнородность зла обсуждалась реже: например то, что зло может быть дьявольским, как в случае Гитлера или Сталина, а может — банальным и необдуманным, как в случае Эйхмана и, вероятно, многих тысяч других немецких соучастников преступлений. Спор все больше и больше сводился к альтернативе «или — или». Каким по природе своей было зло, ставшее причиной холокоста? Чудовищным или банальным? Не только противники тезисов Арендт, но и она сама стала жертвой мышления в черно-белых категориях.
Выводы Ханны Арендт, составленные в сдержанном, отстраненном, иногда кажущемся самонадеянным тоне, позволили бросить ей упрек в том, что она не испытывает сочувствия к судьбе евреев и умаляет значение деяний Эйхмана. То обстоятельство, что ее позиция тоже могла быть самозащитой от пережитого ужаса, в расчет не принимали. В Израиле ее объявили персоной нон грата. Лишь через тридцать семь лет после первой публикации, в 2000 году, книга «Эйхман в Иерусалиме» вышла в переводе на иврит.
Личность Адольфа Эйхмана по-прежнему служит образцом тех людей, которые отвергают ответственность за свои деяния под тем предлогом, что они выполняли чужие приказы. И людей таких предостаточно. Иногда их полная отстраненность от идеологии, их человеческая «нормальность» становятся той самой банальностью. Впрочем, Эйхмана можно использовать как иллюстрацию банальности зла лишь условно. Возможно, Ханна Арендт слишком явно руководствовалась тем образом, в каком он предстал во время процесса. Ибо Эйхман был убежденным национал-социалистом и карьеристом. Как член СС он активно содействовал механизму уничтожения. Эйхман не сожалел о своих деяниях. «Раскаяние — это для маленьких детей», — однажды сказал он на допросе. И все же Эйхман хотел спасти свою шкуру. Ссылаясь на чужие приказы, которым он, дескать, только следовал, Эйхман пытался сознательно приуменьшить свою вину. Банальное, намеренно безобидное и порой комичное впечатление, которое он вследствие этого производил, привело к тому, что Ханна Арендт в известной мере попалась на его удочку. Этот слабый, трусливый, представляющийся глуповатым человек, хотя и казался неспособным отличить зло от добра, тем не менее гордился тем, что был слугой Гитлера.
Сама Ханна Арендт сознавала недостатки своего репортажа. Поэтому в предисловии к книге она осторожно говорит о «возможной банальности зла». Подзаголовок она тоже считала достойным дискуссии. Ее заслуга заключается в том, что вопреки всей нечеткости приведенной ею аргументации Арендт не только отождествляет зло с явлениями дьявольского порядка, но и определяет его как неумение обдумывать последствия собственных поступков.
Тем самым зло больше не было лишь частью идеологии, мировоззрения или системы, но проявлялось везде и всюду, в самом человеке и его ближних, как недостаточная готовность принимать на себя ответственность за собственные поступки.