Греческое предание охотно идет навстречу исследователю, пытающемуся включить исторически уникальное нападение ахейцев с тирсенами на Египет при Мернептахе в ретроспективу Троянской войны. Мы располагаем античными рассказами, прямо помещающими в эпилог этой войны египетское плавание греков.

Одна аранжировка данной темы, условно-фольклорная, выступает в истории путешествий Атрида Менелая. По Геродоту (II, 118 и сл.), ссылающемуся на египетских жрецов, греки, сжегшие город тевкров, не находят в нем ни Елены, ни украденных Парисом сокровищ. И тогда Менелай, осознав правоту тевкров, твердивших во время осады, что вся добыча оставлена Парисом в Египте, плывет в эту страну и забирает у фараона свою жену и сокровища, но в конце концов навлекает на себя ярость египтян и спасается бегством в Ливию. В этом сюжете явно выделяется мотив связи ахейского вождя с ливийцами, союзниками акхайваша в борьбе против Мернептаха[67]. Но едва ли не важнее мотив поисков Елены, не прекратившихся и после разграбления ахейцами столицы тевкров, — для части греков Троянская война как бы не кончается в Трое, но продолжается в Леванте.

Другое воплощение той же темы находим в лживых рассказах Одиссея на Итаке, которые сочиняет неузнанный царь, измышляя себе фальшивую «биографию». В песне «Одиссеи» (XIV, 199 и сл.) он оказывается знатным критянином, который, придя с Троянской войны, меньше чем через месяц сходится с некими «скитающимися разбойниками» и устремляется с ними в Египет. Здесь его воины «сразу же начали грабить прекрасные поля египетских мужей, угонять их жен и малых детей, а их самих убивать. Быстро слух о том дошел до города. Внявшие крику о помощи [египтяне] явились вместе с зарей. Вся долина наполнилась пешими воинами и колесницами и сверкающей медью» (XIV, 262 и сл.). Обратившихся в бегство ахейцев победители убивают или, захватив в плен, продают в рабство, но их незадачливый предводитель, успев лично сдаться в плен египетскому царю (фараону), оказывается увезен к нему во дворец. Все это место звучит эхом слов Мернептаха о том, как «враги проникли на долины Египта к великой реке» и принялись свирепо опустошать страну, фараон же стремительно двинулся против них — «его превосходнейшие лучники были собраны, его колесницы приведены со всех сторон»[68], — а может быть, и насмешек Мернептаха над «презренным, падшим вождем», за которым пришли на чужбину акхайваша. В песне же XVII, 415 и сл. та же авантюра излагается Одиссеем от лица одного из рядовых участников, продаваемого египтянами в рабство на Кипр.

Все эти мотивы неоднократно соотносились антиковедами с делами эпохи «народов моря», но убедительность сопоставлений ослаблялась их приблизительностью из-за непроработанности содержания самих египетских источников, неготовности брать это содержание дифференцированно в исторической конкретике каждой группы источников. Вот и получалось, что рассказы Одиссея бегло связывались с битвами Рамсеса III[69], точно в этих рассказах что-нибудь напоминает о союзных полчищах, движущихся по суше и морем, круша царство за царством! В другом случае исследователь тонко сопоставляет историю плавания Менелая, его конфликта с египтянами и общие контуры кампании Мернептаха, однако исходит в своей трактовке египетских данных из представления о «народах моря» как о специфической средиземноморской силе, к коей лишь случайно примкнул какой-то ахейский отряд[70]. Между тем египетские надписи совпадают с греческой легендой прежде всего в том, что появление «северян» в обоих случаях трактуется по преимуществу как ахейская инвазия.

Между прочим, наш анализ позволяет по-новому возвратиться к давней мысли об особой роли, которую мог играть в этом походе, вероятно, самый незначительный из отрядов ахейских союзников, состоявший из людей народа лукка. Как известно, у Гомера в «Илиаде» ликийское войско, пришедшее на Геллеспонт с юга Анатолии, яростно бьется в защиту Илиона. Но вместе с тем один из предводителей этого войска — Главк признает в греческом вожде Диомеде своего фамильного друга и прямо на поле битвы возобновляет с ним старинный союз (Илиада VI, 215 и сл.). В надписях Рамсеса III лукка не появляется ни разу. В текстах же Мернептаха они фигурируют рядом с тирсенами, чье присоединение к ахейцам явно перекликается с фактом уничтожения Трои VIIa и греческими интерпретациями этого события. Включение группы ликийцев-лукка в тот же возглавленный ахейцами комплот способно представлять еще один «скрыто-троянский» мотив памятников этого фараона.

Имеющиеся данные лучше согласуются с показаниями традиции, нежели с конструкциями гиперкритиков, но лишь в том случае, если, взяв предание в его целостности, мы по-иному, чем обычно, представим себе реальный характер событий, которые могут стоять за эпическими темами Троянского цикла. Надо перестать безоглядно трактовать Троянскую войну как победный выплеск героических сил Греции. В песнях о том, как великий поход всей Греции за моря обернулся для его участников уходом с родины на десятилетия, а для многих — навсегда, соединились мотивы героического напряжения, небывалого ранее сплочения ахейцев вокруг микенского царя с мотивами политической диссипации и разброда, нарастающих в Греции уже в годы этой войны и безраздельно утверждающихся в ахейском сообществе после ее окончания. Переселение греков на чужбину, основание ими колоний в разных концах Средиземноморья, мятежи и раздоры в ахейских городах, убийства и изгнания виднейших вождей, вернувшихся с этой войны, — Агамемнона, Диомеда, Идоменея, — все это натолкнуло античного ритора Диона Хрисостома на мысль, будто рассказы о победной Троянской войне просто вуалируют и искажают правду о страшном поражении ахейцев.

Думается, дело обстоит сложнее. Когда рушится миропорядок, категории «победы» и «поражения» обессмысливаются. В эпосе ясно вырисовывается гибель Трои, но мы не видим в нем торжества победителей. Истории хорошо известны примеры того, как теснимые соседями, не чувствующие себя в безопасности народы проявляют особую энергию в попытках отвоевания новых пространств. Вспомним, как те же готы, теснимые гуннами, наносили страшные удары по Римской империи. В период ПЭ IIIC миграционная активность греков приобретает характер массового бегства за моря, но бегства, порой неотличимого от агрессии. Троянская война после первого «возвращения Гераклидов» выглядит попыткой микенских правителей, «взнуздав» общегреческий порыв прочь от родных стен и очагов, придать бегству характер целенаправленной единой воли. Но это единство кончается с исчерпанием его символической цели: после пожара Трои каждый играет за себя.