Вплоть до начала 50‑х большинство антиковедов, вслед за В. Дерпфельдом, были склонны отождествлять эпическую Трою Приама с величественной цитаделью археологической Трои VI. Но после того, как К. Блеген установил факт разрушения этого города землетрясением, а Ф. Шахермейр соотнес с данным катаклизмом легенду о том, что Трою опустошило при отце Приама, Лаомедонте, чудовище колебателя земли Посейдона[1], проблематика Троянской войны обретает новые аспекты. Блеген предложил считать «Троей Приама» следующий слой города — Трою VIIa, уничтоженную в середине или второй половине XIII в. до н. э. пожаром, видимо в результате войны[2]. Теперь, казалось бы, сюжет легенды безупречно совмещался с канвой археологических данных. На деле же построение Блегена вызвало жестокую полемику, не исчерпавшую себя до сих пор.

Этот ученый и его сторонники приурочивали конец Трои VIIa к пику мощи и блеска Ахейской Греции, сплоченной вокруг царей «златообильных» Микен. Оппоненты же Блегена утверждали, что этот город погиб отнюдь не в пору микенской акме, но едва ли не синхронно с катастрофическим переломом в истории самой Греции — переломом, оборвавшим тот Позднеэлладский период (далее — ПЭ) IIIB, который характеризовался величайшим политическим и культурным авторитетом Микен.

В конце этого периода Греция на пространстве от Беотии до Пелопоннеса подверглась нападению какого-то врага. Уцелела лишь небольшая часть прежних поселений, был навсегда уничтожен дворец в Пилосе, разрушения наблюдаются в самих Микенах и в прилегающем к ним Тиринфе[3]. Похоже, жители Пелопоннеса знали об этом враге заранее и безуспешно пытались его отразить: об этом говорят пилосские таблички линейного письма B с перечнями военных отрядов и их диспозициями[4], а также огромная стена, воздвигнутая поперек Истмийского перешейка, чтобы перекрыть наступающим путь на юг[5]. Впрочем, характер керамики, найденной под этой стеной и способной относиться как к исходу ПЭ IIIB, так и к началу следующего периода, не позволял исключить возможность постройки стены позднее — уже после отхода завоевателей и с тем, чтобы предотвратить их повторное вторжение.

Дело в том, что археологам долго не удавалось обнаружить в опустошенных районах Греции никаких предметов собственной культуры пришельцев; высказывалась гипотеза, будто неизвестная причина помешала им, воспользовавшись победой, осесть в покоренной стране[6]. Новый период греческой истории ПЭ IIIC отличается развитием локальных особенностей в культуре, где Микены перестают быть законодателем стиля, отмиранием бюрократических дворцовых хозяйств, полным выходом из употребления обслуживавшего их нужды линейного письма B и в не меньшей мере массовым оттоком населения из континентальных греческих областей, обнаруживших свою уязвимость, на приморскую и островную периферию ахейского ареала — в Аттику, на Киклады, в Малую Азию, на юг Италии[7].

Подлинным событием в археологии стала идентификация в середине 70‑х для самого раннего слоя эпохи ПЭ IIIC в ряде районов, переживших инвазию, специфической по своему виду и технологии изготовления керамики — так называемой лощеной керамики ручного изготовления, резко выделяющейся на фоне соседствующей с нею позднемикенской посуды, но имеющей близкие аналоги в Подунавье, в адриатической части Балкан, а также в Южной Италии, где жили западнобалканские племена иллирийцев. Эта новая для Греции керамика служит приметой тех мигрантов, что обрушились на страну в исходе ПЭ IIIB и явно обитали рядом с греками в некоторых из греческих городов и поселков или по соседству с ними в начале следующего периода[8]. В последнее время М. Гимбутас пишет о появлении в Греции в ПЭ IIIC также бронзовых изделий — мечей, застежек, наконечников для копий и т. д., очень близких по форме к металлической продукции Средней Европы, в том числе Подунавья в XIV—XIII вв. до н. э. Этот автор думает о приходе в Грецию уроженцев среднеевропейского региона, где в ту эпоху, судя по всему, складываются сильные милитаризованные общества[9].

Но какое же отношение имеют все эти открытия к проблеме Троянской войны? Оказывается, самое непосредственное. Ведь Блеген, отождествляя Трою VIIa с гомеровской «Троей Приама», утверждал на основе анализа греческого импорта в этом городе, что город был уничтожен врагами до окончания ПЭ IIIB. Более того, сравнивая датировки, условно предлагаемые в публикациях Блегена разных лет, можно видеть, как он с течением времени все настойчивее стремился сдвинуть вероятное время пожара Трои в глубь героического периода Ахейской Греции, подальше от кризисных ее лет. Так, полагая рубежом между ПЭ IIIB и IIIC 1230 г. до н. э., он в издании материалов своих троянских раскопок считал возможным датировать пожар 1240 г. до н. э., т. е. впритык к потрясениям в ахейских центрах. Но позднее, в 60‑х, Блеген расширяет временной разрыв между этими событиями, относя гибель «города Приама» то к 1260‑му, то даже к 1270 г. до н. э.[10], чтобы для греков, пожелавших выступить в поход за моря, их родина виделась погруженной в «полный гордого доверия покой».

Оппоненты же Блегена, начиная с Ф. Матца и крупнейшего авторитета по микенской керамике А. Фурумарка, оценивали троянский материал принципиально иначе, либо практически синхронизируя пожар в Трое с военными бедствиями в Греции, либо даже находя у некоторых сосудов этого слоя признаки ПЭ IIIC[11]. А это значило, на их взгляд, что в пору, когда враг разрушал Трою VIIa, ахейцы никак не могли пускаться в заморские завоевания, тревожась о своих собственных городах или даже обретаясь на их руинах. Итак, «блегенисты» и «антиблегенисты» неизбежно расходились в вопросе об историчности сюжета Троянской войны как такового или, во всяком случае, о правомерности разделения в истории «Трои Лаомедонта» и «Трои Приама». Если первые, в конце концов, готовы были видеть в затяжной малоазийской войне причину того, что Греция стала легкой добычей северных агрессоров[12], то из идущих за Фурумарком, а не за Блегеном, кажется, лишь Э. Вермель допускала нападение ахейцев на Трою VIIa во время относительной стабилизации в начале ПЭ IIIC[13].

Большинство же «антиблегенистов» видят разрушителей этого города в тех же народах, что подорвали мощь Ахейской Греции, придя, по всей вероятности, с северо-запада. Далее, эти племена отождествляются с известными египтянам «народами моря», на грани XIII и XII вв. до н. э. уничтожающими Хеттское царство и вторгающимися в Левант, — гипотеза, которая, как ниже увидим, поддерживается давней лингвистической привязкой имен многих из них к адриатическому бассейну.

В этом контексте выглядит интригующим присутствие среди участников первого нападения «народов моря» на Египет людей из народа ꞽqjwꜣšꜣ, акхайваша, в каковых трудно не признать греков ахейцев, чье имя должно было в Микенскую эпоху звучать как акхайвой. Когда же в перечнях организаторов второго похода «народов моря» появляется этноним dꜣjnjw, данйу, или dꜣnjwnꜣ, данйуна, он легко вызывает ассоциации с греческим именем данайцев, Δαναοί, служащим у Гомера, наряду с именем ахейцев, общим обозначением для всего воинства, двинувшегося из Греции против Трои. Отсюда — встречающаяся во множестве работ мысль, будто бы акхайваша и данйуна в египетских текстах, как и в «Илиаде», — синонимы для греков, влившихся в поток северных переселенцев-завоевателей.

Получается, вместо эпической войны, сплотившей греков в их битве за прославленный город, перед нами в реальности кучки бездомных данайцев среди полчищ, незадолго перед тем опустошивших самоё Грецию! Такая картина, схематично встающая со страниц многих «антиблегенистов»[14], наиболее продуманно и подробно представлена в серии монографий Ф. Шахермейра, опубликованных в 80‑х[15]. По Шахермейру, племена с северо-запада, покорив Грецию в конце XIII в. до н. э., использовали ее как плацдарм в Средиземноморье для наступления на Ближний Восток, а греков-данайцев — в роли вспомогательного воинского контингента. Отсутствие в греческой традиции эпизода подобного иноплеменного завоевания и длительного «варварского» владычества ученый думает объяснить словами о «забытых столетиях», будто бы бесследно выпавших из коллективной памяти греков. Шахермейр допускает, что Троянская война могла на деле иметь место значительно раньше, вероятно в начале XIII в. до н. э., когда землетрясение обрушило «город Лаомедонта». Рассказы об этой войне у него, как и у других «антиблегенистов», выглядят конгломератом, где отзвуки перипетий греческих отрядов в составе «народов моря» перемешаны с воспоминаниями о более давних претензиях микенских царей, — претензиях, вовсе не обязательно воплотившихся в действительность. Обнаружение же в слое Трои VIIб 1, следующем за сожженной Троей VIIa, такой же лощеной керамики ручного изготовления, которую «северяне» принесли в Грецию[16], рядом с сосудами стиля ПЭ IIIC для него — неоспоримое доказательство разрушения города над Геллеспонтом теми же воинственными мигрантами.

Перед нами — очень стройная конструкция, которая должна вполне удовлетворять читателя, верящего, что народы могут не только забывать целые века своей истории, но и скрупулезно заполнять лакуны памяти массой посторонних образов и мотивов. Но даже такой читатель не может не отметить, что в сюжет, выстраиваемый Шахермейром, совершенно не укладывается первый поход «народов моря» — тот самый, где фигурируют ахейцы-акхайваша. Исследователь сознательно оставляет это событие за рамками гипотетической эпохи завоевания Греции будущими «народами моря», квалифицируя факты, излагаемые в надписях фараона Мернептаха, как случайную встречу ахейцев с их будущими покорителями в одинаковом качестве наемных воинов на службе у ливийских вождей[17].

В результате для нас открывается возможность подвергнуть теорию Шахермейра критике с двух сторон — отталкиваясь как от античной традиции, так и от показаний египетских текстов. Поразительным образом ни приверженцы Блегена, ни «антиблегенисты», одинаково исходя из невозможности Троянской войны после ударов с севера по столицам ахейцев, не обратили внимания на легендарный сюжет, прямо гласящий о таком нападении как о происшедшем именно перед этой войной. Это рассказ о том, как при отце Агамемнона, Атрее, Пелопоннес пытались завоевать Гераклиды, изгнанные потомки Геракла (Аполлодор II, 8; Диодор IV, 58). Миф о растянувшемся более чем на столетие «возвращении Гераклидов» часто трактуется слишком узко — только как реминисценция передвижения на юг Греции в XII—XI вв. до н. э. северогреческих племен. Но приход дорийцев традиция четко датировала 80 годами после Троянской войны (Фукидид I, 12), с первым же натиском Гераклидов дело обстоит иначе.

Их мифическим вождь в этом походе Гилл (Ὕλλος) — явный эпоним иллирийского племени гиллов, или гиллеев (Ὕλλοι, Ὑλλεῖς, обитавшего на побережье Адриатики, где их имя отразилось в названии Гиллейского полуострова (Paeninsula Hyllis), а также Гиллейской гавани на соседнем острове Керкире[18]. За появлением у дорийцев филы гиллеев античники давно усмотрели адаптацию среди северных греков части этого иллирийского этноса[19]: напомним легенду, по которой Гераклиды, сородичи Гилла, изначально не были дорийцами, но те в благодарность Гераклу за его помощь приняли его отпрысков в свой род и выделили им треть своих земель (Диодор IV, 37, 58). А отсюда ясно, что приход Гераклидов на Пелопоннес до Троянской войны мог быть на деле не чем иным, как нападением на ахейские города неких негреков, выходцев с приадриатического балканского запада, которые позднее, войдя в число дорийцев и объявив себя потомками эллинского Геракла, присоединили к исконному дорийскому преданию свое собственное.

Утверждалось, будто племя Гилла, пройдя через Грецию, покорило все пелопоннесские города, но вспыхнувшая эпидемия заставила победителей уйти на север. Когда же они через три года попытались прийти вновь, ахейцы их остановили на Истме, где Гилла сразил герой Эхем, т. е. «Удерживатель», — вспомним еще раз об Истмийской стене, воздвигнутой на исходе ПЭ IIIB. Весь этот сюжет опровергает идею Шахермейра о забвении греками эпохи их прислуживания «северянам». Греки хорошо помнили о событиях, принесших на их земли лощеную керамику ручного изготовления, более того — прямо приурочивали их к годам перед Троянской войной. Другое дело, что в сказании эти события трактуются не в духе Шахермейра, но скорее в согласии с В. Десборо, еще в 60‑х писавшим о вероятном уходе завоевателей по неведомым обстоятельствам. Традиция прямо указывает на такое обстоятельство — эпидемию, которая, конечно же, могла не помешать некоторым из иммигрантов осесть среди ахейцев, войдя в союзы с правителями их мелких княжеств и ослабленных великих царств.

Сейчас, обсуждая вопрос о том, что именно произошло в Ахейской Греции в конце ПЭ IIIB, мы должны выбирать между теми альтернативами, каковые представляют, с одной стороны, конструкция Шахермейра, а с другой — рассказ греков о неудаче первого «возвращения Гераклидов». Можем ли мы доверять этому рассказу? Не происходит ли в нем такая же полуинверсия действительности, как в русских былинах, которые знают об осаде татарами Киева, но не желают знать татарского ига? Не играют ли насланная богами эпидемия, а затем подвиг Эхема роль такой же компенсаторной «эвкатастрофы», как появление Ильи Муромца в былинах? От ответов на эти вопросы зависит тот исторический смысл, который должно обрести предание о последовавшей за нашествием «Гераклидов» Троянской войне.

Поэтому оказывается особенно ценной возможность обратиться к независимым источникам — к египетским текстам, касающимся «народов моря», с целью выяснить, насколько их показания соответствуют версиям Шахермейра и иных «антиблегенистов»[20]. Прежде всего я рассмотрю в этом плане данные, касающиеся той войны, что разыгралась при фараоне Мернептахе и которую Шахермейр считает никак не связанной впрямую с событиями конца ПЭ IIIB в Греции. Вслед за тем будут проанализированы аргументы, говорящие против отождествления данйуна, участвовавших в великом походе «народов моря», с греками-данайцами, а стало быть, вообще против мнения о доказанности участия греков в этом колоссальном передвижении племен. В заключение я попробую показать, что получающиеся результаты гораздо лучше согласуются с сюжетной схемой греческого предания, нежели с альтернативой «антиблегенистов», но при одном условии — если мы серьезно скорректируем то понимание традиции, которое сам Блеген разделял со своими оппонентами, да, боюсь, и с большинством читателей моей статьи.